The great Soviet weightlifter Yuri Vlasov.

[Frimen1917]

"…Если желаешь жить мало-мальски человеческой жизнью и желаешь расширять, углублять, возвышать ее и делать все напряженнее и напряженнее,– не говорим во имя общего, а даже своего собственного счастья,– знакомься с книгами, с возможно большим числом их, приобретай знания…" – писал великий знаток книги Н. А. Рубакин (Рубакин Н. А. Среди книг. М" Наука, 1911, т. 1. С. 1, 6, 7, 12).
Даже если книги художественно совершенны, для меня они не существуют, если… Я не могу принимать полуправду, треть правды, всю эту условную правду.
На мой взгляд, настоящее чтение – это суд над собой, его не все выдерживают. Книги такого рода мучительно медленно и остро проходят через меня – и не проходят, а проникают в глубины "я".
Жестко, бессердечно ровно они выводят мне мой истинный портрет, мои истинные чувства, картину времени и общества.
Я откладываю книгу после каких-то нескольких страниц – они заполняют весь объем мыслей и чувств, больше разум и плоть принять не в состоянии. Иногда возможен прием всего нескольких строк в несколько дней.
И снова читаю – не читаю, а приколачиваю себя к доске.
Для меня чтение –это всегда суд над собой…
Книгу может прочесть каждый, но прочтет ли?
Книга открывается не каждому. Прочитать и подняться на уровень заложенных в ней идей и чувств – совсем разные вещи. К чтению следует быть подготовленным. Следует быть подготовленным к этому воспитанием, образованием и культурой.
В отношении Рубакина к книге и слову вообще есть все то, что я испытываю. И прежде всего – любовь к творимости книгой новой действительности, книгой и через книгу. Всю жизнь я живу среди книг, обязан им всем и хочу сказать им слово нежности и благодарности.
Когда мне дают интересную книгу, о которой я прежде не знал, а она оказывается выше меня, я испытываю мощный и светлый прилив чувств.
И впрямь, неужели эта книга – моя?! Неужели она всегда будет раскрыта передо мной?!
"…"История тоже делается людьми, и деятельная личность не может не иметь в ней значения" (Рубакин цитирует Г. В. Плеханова.-Ю. В.). Книжные богатства тоже созданы людьми, существуют для людей, оцениваются людьми. И каждая отдельная книга, и все они вместе взятые, все книжные богатства человечества, вся литература, в самом широком смысле этого слова. Исходя из этого, мы прежде всего должны понять и помнить, что как суббота существует для человека, а не обратно, так и книга тоже существует для человека… Любовь к книге ради книги не должна существовать. Можно любить книгу, лишь поскольку любишь человека – отдельную человеческую личность и человечество, совокупность их. Жалости достойны те любители книг, книголюбы, книгоеды, которые, забывая человека, любят книгу ради ее самой, забывая, что живая сила человеческой мысли и чувства, в ней кристаллизованная, только тогда проявляется как сила, когда вселяется в человека снова…
...Не стоит забывать, что человек может чувствовать гораздо больше всех десятков, сотен тысяч страниц. Книги нужны не только чтобы учить и образовывать нас или доставлять радость, но и для того, чтобы оттачивать, обнажать в нас то, чем наделила природа и что томится, просится в жизнь. Люди истинны, а не книга. Не ты, книга, а ты, человек, выше и лучше книги; пусть не всегда, но ты несешь в себе способность к преобразованию; ты всегда можешь стать новым смыслом, взлетом новых чувств…».(Юрий Власов. «Справедливость силы").


“…If you wish to live even a modestly human life, and wish to broaden, deepen, elevate it and make it ever more intense—not only for the sake of the common good but even for your own happiness—then acquaint yourself with books, with as many of them as possible; acquire knowledge…” wrote the great connoisseur of books, Nikolai Rubakin (Among Books, Moscow: Nauka, 1911, vol. 1, pp. 1, 6, 7, 12).
Even if books are artistically perfect, they do not exist for me if… I cannot accept half-truth, a third of the truth, all that conditional truth.
In my view, true reading is a judgment upon oneself, and not everyone can endure it. Books of this kind pass through me painfully slowly and keenly—and do not merely pass through, but penetrate into the depths of my “self.”
With stern, merciless precision they draw for me my true portrait, my true feelings, the picture of my time and society.
I set a book aside after only a few pages—they fill the entire volume of my thoughts and feelings; mind and flesh can absorb no more. Sometimes I can take in only a few lines over several days.
And then I read again—not read, but nail myself to the board.
For me, reading is always a trial of myself…
Anyone can read a book—but will they truly read it?
A book does not open itself to everyone. To read and to rise to the level of the ideas and feelings contained in it are entirely different things. One must be prepared for reading—prepared by upbringing, education, and culture.
In Rubakin’s attitude toward the book and the word in general there is everything I feel. Above all—love for the creation of a new reality by the book, with the book and through the book. All my life I have lived among books; I owe them everything and wish to speak to them with tenderness and gratitude.
When I am given an interesting book I did not know before, and it proves to be above me, I experience a powerful and luminous surge of feeling.
Can it really be that this book is mine?! That it will always lie open before me?!
“…History too is made by people, and an active personality cannot fail to have significance in it,” (Rubakin quoting Georgi Plekhanov — Y. V.). The riches of books are also created by people, exist for people, and are judged by people. Each individual book and all of them together—all the book treasures of humanity, all literature in the broadest sense of the word. From this we must first understand and remember that just as the Sabbath exists for man and not the other way round, so the book also exists for man…
Love for a book for the book’s own sake should not exist. One may love a book only insofar as one loves the human being—an individual personality and humanity as a whole. Pitiable are those book-lovers, bibliophiles, book-devourers who, forgetting the human being, love the book for itself, forgetting that the living force of human thought and feeling crystallized in it manifests as power only when it enters a human being once again…
…One should not forget that a human being can feel far more than tens or hundreds of thousands of pages. Books are needed not only to teach and educate us or to give joy, but also to sharpen and reveal within us what nature has bestowed and what languishes, yearning for life. People are real, not the book. Not you, book, but you, human being, are higher and better than the book; not always, perhaps, but you bear within yourself the power of transformation—you can always become a new meaning, a flight of new feelings…”.(Yuri Vlasov. The Justice of Strength).

«…Si deseas vivir хотя sea una vida verdaderamente humana y deseas ampliarla, profundizarla, elevarla y hacerla cada vez más intensa —no ya en nombre del bien común, sino incluso de tu propia felicidad— familiarízate con los libros, con el mayor número posible de ellos, adquiere conocimientos…», escribía el gran conocedor del libro N. A. Rubakin.
Incluso si los libros son artísticamente perfectos, para mí no existen si… No puedo aceptar la semiverdad, ni un tercio de verdad, ni toda esa verdad convencional.
A mi juicio, la verdadera lectura es un juicio sobre uno mismo, y no todos lo soportan. Los libros de esta índole pasan a través de mí lenta y dolorosamente —y no pasan, sino que penetran en las profundidades de mi yo.
Con firmeza implacable trazan ante mí mi verdadero retrato, mis verdaderos sentimientos, el cuadro de la época y de la sociedad.
Dejo el libro tras apenas unas páginas: llenan todo el volumen de mis pensamientos y emociones; la mente y el cuerpo ya no pueden asimilar más. A veces solo es posible absorber unas cuantas líneas en varios días.
Y vuelvo a leer; no leo, sino que me clavo a mí mismo en la tabla.
Para mí, leer es siempre un juicio sobre mí mismo…
Un libro puede ser leído por cualquiera, pero ¿realmente lo leerá?
El libro no se abre a todo el mundo. Leerlo y elevarse al nivel de las ideas y sentimientos que encierra son cosas completamente distintas. Hay que estar preparado para la lectura: preparado por la educación, la formación y la cultura.
En la actitud de Rubakin hacia el libro y hacia la palabra en general hay todo aquello que yo mismo experimento. Y ante todo —el amor a la creación de una nueva realidad por medio del libro y a través del libro. Toda mi vida he vivido entre libros, a ellos les debo todo y quiero dirigirles una palabra de ternura y gratitud.
Cuando me dan un libro interesante que antes desconocía, y resulta estar por encima de mí, experimento una poderosa y luminosa oleada de sentimientos.
De verdad, ¿es posible que ese libro sea mío? ¿Que siempre permanecerá abierto ante mí?
«La historia también la hacen los hombres, y una personalidad activa no puede dejar de tener importancia en ella», (Rubakin cita a G. V. Plejánov).
Las riquezas librescas también han sido creadas por los hombres, existen para los hombres y son valoradas por los hombres. Cada libro por separado y todos juntos —todas las riquezas bibliográficas de la humanidad, toda la literatura en el sentido más amplio de la palabra.
De ello se desprende que, así como el sábado existe para el hombre y no al revés, también el libro existe para el hombre. El amor al libro por el libro mismo no debería existir. Solo se puede amar el libro en la medida en que se ama al hombre —a la persona concreta y a la humanidad en su conjunto.
Dignos de lástima son aquellos amantes de libros que, olvidando al hombre, aman el libro por sí mismo, olvidando que la fuerza viva del pensamiento y del sentimiento humanos cristalizada en él solo se manifiesta como fuerza cuando vuelve a encarnarse en el hombre.
…No debemos olvidar que el ser humano puede sentir mucho más que decenas o cientos de miles de páginas. Los libros son necesarios no solo para instruirnos o deleitarnos, sino también para afinar y revelar en nosotros aquello con lo que la naturaleza nos ha dotado y que anhela salir a la vida.
Los hombres son la verdad, no el libro. No tú, libro, sino tú, hombre, eres superior y mejor que el libro; quizá no siempre, pero llevas dentro la capacidad de transformarte; siempre puedes convertirte en un nuevo sentido, en el vuelo de sentimientos nuevos…»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza").

 

[Frimen1917]

Фото Юрия Власова.
Журнал "Огонек". № 1;1964.
Текст над фотографией:
ЮРИЙ ВЛАСОВ
В спорте давно уже имеются сторонники пределов: они утверждают, что рекорды не будут расти бесконечно. Может быть, это и так, но я предлагаю тост за тех, кто верит в беспредельные возможности человека. Будем же надеяться, что человек способен поднять даже земной шар!
Photo by Yuri Vlasov.
Ogonyok Magazine, №1, 1964.
Text above the photo:
YURI VLASOV

In sports there have long been supporters of limits: they claim that records will not keep growing endlessly. Maybe that is so, but I propose a toast to those who believe in the boundless possibilities of the human being. Let us hope that a person is capable of lifting even the globe itself!
Foto de Yuri Vlasov.
Revista Ogonyok, núm. 1, 1964.
Texto encima de la foto:
YURI VLASOV
En el deporte desde hace tiempo existen partidarios de los límites: afirman que los récords no crecerán indefinidamente. Tal vez sea así, pero propongo un brindis por quienes creen en las posibilidades ilimitadas del ser humano. ¡Esperemos que el hombre sea capaz de levantar incluso el globo terráqueo!

 

[Frimen1917]

Юрий Власов: Москва. Октябрь 1960 г. От имени советского спорта я приветствую в кинотеатре «Россия» кинозвезду мирового экрана несравненную Джину Лоллобриджиду.
Yuri Vlasov: Moscow. October 1960. On behalf of Soviet sport, I welcome at the Rossiya cinema the incomparable world screen star Gina Lollobrigida.

Yuri Vlasov: Moscú. Octubre de 1960. En nombre del deporte soviético doy la bienvenida en el cine Rossiya a la incomparable estrella mundial de la pantalla Gina Lollobrigida.

 

[Frimen1917]

Biography and photographs of Yuri Vlasov.

 

[Frimen1917]

"Жизнь - это неожиданность. Понял я это лишь на склоне лет. Нелепый и несуразный человек, я не знаю ни дня отдыха, очень устаю, а ведь даже напечатать книгу нет надежды. Это стоит большие деньги, а где их взять...
А я пишу и пишу, радуясь каждой странице...
Именно так: книга тогда получается, когда все время звучит в тебе.
"... НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ ТОГО, ВО ЧТО ВЕРИЛ, и тогда это останется в твоих произведениях, и ты ничего не предашь. Работа - твоё единственное будущее (...) Но ты работал на совесть, и, пока можешь писать, ничего тебе не страшно "(Хемингуэй Эрнест. Собрание сочинений :Райский сад. - М. Тера - Книжный клуб, 2000. Т.5,с.541,573. Текст выделен мной. - Ю. В.)
Пусть не удалось сделать"настоящее", хотя это всегда стояло целью. Но жизнь - жизнь всегда полнилась смыслом! Как смириться, что она так убого и беспощадно коротка...
Теплится надежда увидеть свои рукописи книгами, но это всего лишь слабый огонёк.
Неужели все было понапрасну... Выходит, я понапрасну жил двумя - тремя жизнями... "(Юрий Власов."Великий передел").
“Life is an unexpected thing. I understood this only in my later years. An awkward and ungainly man, I do not know a single day of rest, I grow very tired, and I cannot even hope to publish a book. It costs a great deal of money — and where could I get it?
Yet I go on writing and writing, rejoicing at every page…
It is exactly so: a book is born only when it keeps sounding within you all the time.
‘…NEVER FORGET WHAT YOU BELIEVED IN, and then it will remain in your works, and you will betray nothing. Work is your only future (…) But you worked conscientiously, and as long as you can write, you have nothing to fear.’”
— Ernest Hemingway (Collected Works: The Garden of Eden, Moscow, 2000, vol. 5, pp. 541, 573; emphasis mine — Yu. V.)
“Even if I did not manage to create something truly ‘real,’ though that was always my aim. Still, life — life was always filled with meaning!
How can one accept that it is so miserably and mercilessly short…
A faint hope still glimmers that I may see my manuscripts become books, but it is only a weak little flame.
Could it be that everything was in vain… It turns out I lived two or three lives for nothing…”
— Yuri Vlasov, “The Great Redistribution”


«La vida es algo inesperado. Lo comprendí sólo en la pendiente final de los años. Hombre torpe y desmañado, no conozco un solo día de descanso, me canso muchísimo, y ni siquiera hay esperanza de publicar un libro. Eso cuesta mucho dinero… ¿y de dónde sacarlo?
Y sin embargo escribo y escribo, alegrándome con cada página…
Así es exactamente: un libro nace sólo cuando suena dentro de ti todo el tiempo.
“…NUNCA OLVIDES AQUELLO EN LO QUE CREÍSTE, y entonces permanecerá en tus obras y no traicionarás nada. El trabajo es tu único futuro (…) Pero trabajaste con honradez, y mientras puedas escribir, nada debes temer.”
— Ernest Hemingway (Obras completas: El jardín del Edén, Moscú, 2000, t. 5, pp. 541, 573; énfasis mío — Yu. V.)
«Aunque no haya logrado hacer algo verdaderamente “real”, aunque siempre fue mi meta. Pero la vida — ¡la vida siempre estuvo llena de sentido!
¿Cómo resignarse a que sea tan miserable y despiadadamente corta…?
Aún titila la esperanza de ver mis manuscritos convertidos en libros, pero es sólo una débil llamita.
¿De veras todo fue en vano…? Resulta que viví dos o tres vidas para nada…»
— Yuri Vlasov, «La gran redistribución»

 

[Frimen1917]

"Везде и всюду страсть к наживе, только деньги и деньги. Пустой, холодный мир. Из душ вытравлено все, над всем и ради всего лишь одно: наживать деньги, загребать деньги и хапать, хапать...Все во имя обогащения. Человечество: вместо людей - бумажные денежные символы...".(Юрий Власов."Великий передел").

“Everywhere and in everything — a passion for profit, nothing but money and money. An empty, cold world. From souls everything has been eradicated; above all and for the sake of all stands only one thing: to make money, to rake in money, to grab and grab… Everything in the name of enrichment. Humanity: instead of people — paper monetary symbols…”
— Yuri Vlasov, The Great Redistribution

«Por todas partes y en todo — una pasión por el lucro, sólo dinero y dinero. Un mundo vacío y frío. De las almas ha sido arrancado todo; por encima de todo y para todo hay una sola cosa: ganar dinero, acaparar dinero y agarrar, agarrar… Todo en nombre del enriquecimiento. La humanidad: en vez de personas — símbolos monetarios de papel…»
— Yuri Vlasov, La gran redistribución

 

[Frimen1917]

"Я уверен в высокой физической и духовной стойкости хорошо тренированного и закаленного человека. Я уверен в значительном увеличении сроков работоспособности у всех, кто разумно использует спорт и физическую культуру. И верю, что старости, как мы ее понимаем, у таких людей быть не может. Возраст накладывает следы и на них, но это обычно не оборачивается дряхлостью". (Юрий Власов. "Стечение сложных обстоятельств").

“I am convinced of the great physical and spiritual resilience of a well-trained and hardened person. I am convinced that the working lifespan can be significantly extended for all who use sport and physical culture wisely. And I believe that old age, as we understand it, cannot exist for such people. Age leaves its marks on them too, but this usually does not turn into frailty.”
— Yuri Vlasov, A Confluence of Complex Circumstances

«Estoy convencido de la gran resistencia física y espiritual de una persona bien entrenada y templada. Estoy convencido de que la duración de la capacidad de trabajo puede aumentar considerablemente en todos los que utilizan con sensatez el deporte y la cultura física. Y creo que la vejez, tal como la entendemos, no puede existir para esas personas. La edad también deja huellas en ellas, pero por lo general eso no se convierte en decrepitud.»
— Yuri Vlasov, Confluencia de circunstancias complejas

 

[Frimen1917]

"Я начал понимать: главное — верить. Надо непоколебимо верить в правоту и целительность того, что творишь. Ни на толику не сомневаться в себе и результатах работы. Даже ничтожная фальшь, ирония и сомнения сведут на нет любые усилия. Организм настроен на каждое ничтожное движение мысли".(Юрий Власов. "Стечение сложных обстоятельств").

“I began to understand: the main thing is to believe. One must believe unwaveringly in the righteousness and healing power of what one creates. Not to doubt oneself or the results of one’s work even in the slightest. Even the tiniest trace of falseness, irony, or doubt will nullify any effort. The organism is attuned to every smallest movement of thought.”
— Yuri Vlasov, A Confluence of Complex Circumstances


«Empecé a comprender: lo principal es creer. Hay que creer inquebrantablemente en la justicia y en el poder sanador de aquello que creas. No dudar ni un ápice de ti mismo ni de los resultados de tu trabajo. Incluso la más mínima falsedad, ironía o duda reducirá a nada cualquier esfuerzo. El organismo está afinado a cada movimiento, por insignificante que sea, del pensamiento.»
— Yuri Vlasov, Confluencia de circunstancias complejas

 

[Frimen1917]

"У меня почти исчезла дрожь в руках и пропал кашель, хотя на тренировках он вдруг подкатывал откуда-то из глубин груди, да и хрипы еще сохранились — порой мешали заснуть. И ночные лихорадки — они заметно притупили свою энергию. Я не терял столько, как раньше, веса и не вставал пьяный от трясучки и рева в голове. И перестали кровить и нарывать десны. Однако сны были еще тяжелы. В снах я все еще тот, который довел себя до умирания. Сны были ярки и могильно безрадостны. Стало быть, не было еще проникновения убежденностии в недра сознания, и психотерапия самовнушения била рикошетом.
Я дал себе слово вернуть способность поднимать тяжести, хотя бы самые умеренные. Эта необходимость определялась бытом. Я должен был восстановить простейшую способность, дабы помогать близким и не зависеть от их помощи". (Юрий Власов. "Стечение сложных обстоятельств").


“The trembling in my hands had almost disappeared, and the cough was gone, though during workouts it would suddenly rise from somewhere deep in my chest, and the wheezing still remained — at times it kept me from falling asleep. The nightly fevers had also noticeably dulled their force. I no longer lost as much weight as before and no longer rose as if drunk from the shaking and roaring in my head. My gums stopped bleeding and festering as well. Yet the dreams were still heavy. In dreams I was still the one who had driven himself to dying. The dreams were vivid and tomb-joyless. That meant conviction had not yet penetrated into the depths of consciousness, and the psychotherapy of self-suggestion rebounded like a ricochet.
I gave myself my word to regain the ability to lift weights, at least the most moderate ones. This necessity was dictated by everyday life. I had to restore the simplest ability so as to help my loved ones and not depend on their help.”
— Yuri Vlasov, A Confluence of Complex Circumstances

«El temblor en mis manos casi desapareció y la tos se fue, aunque durante los entrenamientos de pronto subía desde alguna profundidad del pecho, y los silbidos aún permanecían — a veces me impedían dormir. También las fiebres nocturnas habían atenuado notablemente su fuerza. Ya no perdía tanto peso como antes ni me levantaba ebrio de sacudidas y del rugido en la cabeza. Las encías dejaron de sangrar y supurar. Sin embargo, los sueños seguían siendo pesados. En los sueños yo aún era aquel que se había llevado a sí mismo hasta la agonía. Los sueños eran vívidos y sepulcralmente sombríos. Eso significaba que la convicción aún no había penetrado en las profundidades de la conciencia, y la psicoterapia de la autosugestión rebotaba como un ricochet.
Me di mi palabra de recuperar la capacidad de levantar pesas, aunque fueran las más moderadas. Esa necesidad estaba dictada por la vida cotidiana. Debía restablecer la habilidad más simple para ayudar a mis seres queridos y no depender de su ayuda.»
— Yuri Vlasov, Confluencia de circunstancias complejas

 

[Frimen1917]

"В 1959 году я выиграл золотую медаль чемпиона на II Спартакиаде народов СССР, а через несколько месяцев в Варшаве — титул чемпиона мира уже в борьбе с американскими атлетами. Это звание досталось мне в упорной 5-часовой схватке с Джеймсом Брэдфордом и Дэйвом Эшмэном. От того поединка я отходил несколько месяцев и даже помышлял оставить спорт. Зачем эти надрывы, когда я военный инженер, молод и жизнь так заманчива…
В Риме на Олимпийских играх 1960 года я столкнулся с американцами Джеймсом Брэдфордом и Норбертом Шемански.
Бой продолжался с девяти вечера до начала четвертого утра. Уже в рывке я отбросил американцев, и они схватились между собой за серебряную медаль. Мне удалось преодолеть 200-килограммовый барьер в толчковом упражнении.
Когда я опустил рекордный вес на помост, на меня обрушились топот, свист, вой! Публика смела полицию. Тысячи рук тянулись ко мне. Люди пели, обнимались. На следующее утро все газеты вышли с моим именем и фотографиями эпизодов борьбы за олимпийскую золотую медаль. Я не мог выйти за ограду Олимпийской деревни. Если я хотел перейти улицу, ее перекрывали, и я переходил под приветственный рев сирен. Тысячи людей раскланивались со мной на улице. Это было радостно и приятно. Долгое время болельщикам показывали комнату, в которой я жил на Олимпийских играх. В тот год я был назван первым спортсменом мира. Ко мне в Москву приезжали корреспонденты из многих стран, чтобы взять интервью". (Юрий Власов. "Стечение сложных обстоятельств").

“In 1959 I won the champion’s gold medal at the II Spartakiad of the Peoples of the USSR, and a few months later in Warsaw I claimed the world champion title already in competition against American athletes. This title came to me in a stubborn five-hour duel with James Bradford and Dave Ashman. I recovered from that contest for several months and even thought of leaving sport. Why all this strain when I was a military engineer, young, and life was so tempting…
At the 1960 Summer Olympics in Rome I faced Americans James Bradford and Norbert Schemansky.
The battle lasted from nine in the evening until nearly four in the morning. Already in the snatch I left the Americans behind, and they fought each other for the silver medal. I managed to overcome the 200-kilogram barrier in the clean and jerk.
When I lowered the record weight onto the platform, a storm of stomping, whistling, and roaring crashed down on me! The crowd swept aside the police. Thousands of hands stretched toward me. People sang and embraced. The next morning all newspapers came out with my name and photographs of moments from the struggle for the Olympic gold medal. I could not step beyond the fence of the Olympic Village. If I wanted to cross the street, it was blocked off, and I crossed under the welcoming roar of sirens. Thousands of people bowed to me in the street. It was joyful and pleasant. For a long time fans were shown the room where I lived during the Olympic Games. That year I was named the world’s number-one athlete. Correspondents from many countries came to Moscow to interview me.”
— Yuri Vlasov, A Confluence of Complex Circumstances

«En 1959 gané la medalla de oro de campeón en la II Espartaquiada de los Pueblos de la URSS, y unos meses después, en Varsovia, conquisté el título de campeón mundial ya en lucha contra atletas estadounidenses. Ese título me llegó en un obstinado duelo de cinco horas con James Bradford y Dave Ashman. De aquel enfrentamiento me recuperé durante varios meses e incluso pensé en dejar el deporte. ¿Para qué tales desgarros, cuando yo era ingeniero militar, joven, y la vida resultaba tan tentadora…
En los Juegos Olímpicos de Roma de 1960 me enfrenté a los estadounidenses James Bradford y Norbert Schemansky.
La batalla duró desde las nueve de la noche hasta casi las cuatro de la madrugada. Ya en el arranque dejé atrás a los americanos, y ellos lucharon entre sí por la medalla de plata. Logré superar la barrera de los 200 kilos en el envión.
Cuando bajé el peso récord a la tarima, cayó sobre mí una avalancha de pisadas, silbidos y rugidos. El público arrolló a la policía. Miles de manos se tendían hacia mí. La gente cantaba y se abrazaba. A la mañana siguiente todos los periódicos salieron con mi nombre y fotografías de episodios de la lucha por el oro olímpico. No podía salir del recinto de la Villa Olímpica. Si quería cruzar la calle, la bloqueaban, y yo pasaba bajo el rugido de sirenas de bienvenida. Miles de personas me saludaban en la calle. Era alegre y grato. Durante mucho tiempo a los aficionados les mostraban la habitación en la que viví durante los Juegos Olímpicos. Aquel año fui nombrado el primer deportista del mundo. A Moscú llegaban corresponsales de muchos países para entrevistarme».
— Yuri Vlasov, Confluencia de circunstancias complejas

 

[Frimen1917]

"Однажды после двух дней «загула» Пум еле приковылял со стальным обломышем вил в бедре и размочаленной верёвочной петлей на шее. Проспал непробудно две недели. Отъелся. И, хромая, снова ушёл в рискованные странствования.
У деревенских мальчишек Пум пользовался безграничной популярностью. Когда я вёл пса на поводке, эти горластые сорванцы меня не замечали, но каждый неизменно приветствовал Пума".(Юрий Власов. "Пум").

"Once, after two days of roaming, Pum barely hobbled back with a steel shard of a pitchfork stuck in his thigh and a frayed rope noose around his neck. He slept without waking for two weeks. He ate his fill. And then, limping, he set off again on his risky wanderings.
Among the village boys, Pum enjoyed boundless popularity. When I led the dog on a leash, those loud little rascals didn’t notice me at all, yet every single one unfailingly greeted Pum".(Yuri Vlasov. “Pum”).


Una vez, después de dos días de andanzas, Pum regresó apenas arrastrándose con un fragmento de horca clavado en el muslo y un lazo de cuerda deshilachado alrededor del cuello. Durmió sin despertar durante dos semanas. Se hartó de comer. Y luego, cojeando, volvió a marcharse en sus arriesgadas andanzas.
Entre los muchachos del pueblo, Pum gozaba de una popularidad ilimitada. Cuando yo llevaba al perro con correa, aquellos gritones pilluelos ni siquiera me notaban, pero cada uno sin falta saludaba a Pum.(Yuri Vlasov. “Pum”).

 

[Frimen1917]

"Несколько замечаний о воспитании.
Уверен, когда ребенка, подростка, юношу делают кумиром семьи – это разлагает его, превращает в эгоиста, себялюбца. Это уже опасно: ребенок получает лучший кусок, лучшую постель, лучшее место у телевизора... – он привыкает: все вокруг лишь для него.
Мне кажется, ребенку следует с первых дней внушать, что нельзя одну жизнь строить за счет других. Это в значительной степени устранило бы семейное зло и горестное недоумение: как из безграничной любви вызревают хамство и черствость. И в самом деле, как? Ответ всегда один и, на мой взгляд, однозначный – из стихии неорганизованных чувств, безграничной любви.Надо, чтобы ребенок не прижимал с жадностью к груди кусок торта, мороженое или грушу, а, преодолевая инстинкт себялюбия, предлагал отцу, матери, брату и сестре. И нужно, чтобы родные непременно принимали такой дар, это сразу поднимает ребенка на качественно новый уровень, проявляя в нем душу".(Юрий Власов. "Цена жизни").

"A few remarks on upbringing.
I am convinced that when a child, a teenager, a young person is made the idol of the family, it corrupts him, turns him into an egoist, a narcissist. This is already dangerous: the child gets the best piece, the best bed, the best place in front of the TV… — he gets used to it: everything around exists only for him.
It seems to me that from the very first days a child should be taught that one must not build one’s life at the expense of others. This would largely eliminate a family evil and the bitter bewilderment: how from boundless love rudeness and callousness grow. And indeed, how? The answer is always the same and, in my view, unequivocal — from the element of unorganized feelings, from boundless love. One must ensure that a child does not greedily clutch a piece of cake, ice cream, or a pear to his chest, but, overcoming the instinct of selfishness, offers it to his father, mother, brother, or sister. And it is necessary that the relatives certainly accept such a gift; this immediately raises the child to a qualitatively new level, revealing the soul within him".
Yuri Vlasov — The Price of Life


"Algunas observaciones sobre la educación.
Estoy convencido de que cuando a un niño, a un adolescente, a un joven se le convierte en el ídolo de la familia, eso lo corrompe y lo transforma en un egoísta, un narcisista. Esto ya es peligroso: el niño recibe el mejor bocado, la mejor cama, el mejor lugar frente al televisor… — se acostumbra: todo a su alrededor existe solo para él.
Me parece que desde los primeros días hay que inculcarle al niño que no se puede construir una vida a costa de los demás. Esto eliminaría en gran medida un mal familiar y el doloroso desconcierto: cómo del amor ilimitado brotan la grosería y la dureza. Y en efecto, ¿cómo? La respuesta es siempre la misma y, a mi juicio, inequívoca: de la fuerza elemental de sentimientos desorganizados, del amor sin límites. Es necesario que el niño no apriete con avidez contra el pecho un trozo de pastel, un helado o una pera, sino que, superando el instinto de egoísmo, lo ofrezca al padre, a la madre, al hermano y a la hermana. Y es necesario que los familiares acepten sin falta ese regalo; esto eleva de inmediato al niño a un nivel cualitativamente nuevo, manifestando en él el alma".
Yuri Vlasov — El precio de la vida

 

[Frimen1917]

Фото из журнала "ФиС"(Физкультура и спорт").№12.1961 год.
Надпись над фото:
"Они тоже хотят быть сильными. И Юрий Власов охотно рассказывает ребятам, как этого достичь".

Photo from the magazine "FiS" (Physical Education and Sport), issue No. 12, 1961.
Caption above the photo:
"They also want to be strong. And Yuri Vlasov willingly tells the kids how to achieve this."

Foto de la revista "Cultura Física y Deporte", número 12, 1961.
Pie de foto:
"Ellos también quieren ser fuertes. Y Yuri Vlasov les enseña con gusto a los niños cómo lograrlo".

 

[Frimen1917]

"Я опекал силу в ожидании соревнований. Я знал свои мышцы – они редкостны восприимчивостью и отходчивостью к нагрузкам и в нагрузках. Разрушало силу нервное утомление. При всем том я научился владеть собой, познав срывы и заблуждения. Пережитое не измельчало веру – научился не придавать значения вывертам усталости и неудач. Воображение, инстинкты были дисциплинированы опытом.
Соперники не будили прежней неприязни. Отталкивали лишь грубость и ограниченность кое-кого из них, а также жадность и неразборчивость в погоне за славой.
Стойка и живуча проповедь особого поведения чемпиона – "знай себе цену". В ней столько от кретинизма откровенной бычьей силы, права невежества на превосходство вообще!
Большой спорт искажает характер отношений человека с обществом. С той и с другой стороны много несправедливого – в результате спортсмен слишком часто теряет себя".(Юрий Власов."Справедливость силы").

"I husbanded my strength in anticipation of competitions. I knew my muscles — they were rare in their responsiveness and quick recovery under strain. What destroyed strength was nervous exhaustion. Even so, I learned to master myself, having known breakdowns and delusions. What I had lived through did not diminish my faith — I learned not to attach importance to the contortions of fatigue and failure. Imagination and instincts were disciplined by experience.
Rivals no longer stirred former hostility. What repelled me was only the coarseness and narrow-mindedness of some of them, as well as greed and indiscrimination in the pursuit of glory.
Persistent and tenacious is the preaching of a special champion’s code — “know your worth.” In it there is so much of the cretinism of blunt brute force, of the supposed right of ignorance to superiority in general!
Big-time sport distorts the nature of a person’s relationship with society. On both sides there is much injustice — and as a result the athlete far too often loses himself".
Yuri Vlasov — The Justice of Strength

"Yo protegía mis fuerzas esperando las competiciones. Conocía mis músculos: eran raros por su capacidad de respuesta y por su rápida recuperación bajo carga. Lo que destruía la fuerza era el agotamiento nervioso. A pesar de todo, aprendí a dominarme tras conocer crisis y errores. Lo vivido no empequeñeció mi fe: aprendí a no dar importancia a las contorsiones del cansancio y de los fracasos. La imaginación y los instintos fueron disciplinados por la experiencia.
Los rivales ya no despertaban la antigua antipatía. Solo me repelían la grosería y la estrechez de algunos de ellos, así como la codicia y la falta de escrúpulos en la persecución de la gloria.
Persistente y tenaz es la prédica de una conducta especial del campeón: «conoce tu propio valor». ¡Cuánto hay en ella del cretinismo de la fuerza bruta descarada, del supuesto derecho de la ignorancia a la superioridad en general!
El gran deporte deforma el carácter de la relación del hombre con la sociedad. Por ambas partes hay mucha injusticia, y como resultado el deportista demasiado a menudo se pierde a sí mismo".
Yuri Vlasov — La justicia de la fuerza

 

[Frimen1917]

1986 год, сборная команда Вооруженных Сил СССР по тяжёлой атлетике
Стоят (слева направо): Ю.П.Власов, И.Никитин, С.Богдасаров, Л.И.Жаботинский, Г.Манжос, А.Пестушко, С.Дидык, С.Колеватов, А. Сайдулаев. А.Денисов
Сидят (слева направо): И.Музафаров, С.Ли, Н. Захаров, Р.Дю, А.Ачичаев, А.Браванов, Ю.Амплеев, Х.Сулейманов.
1986, USSR Armed Forces National Weightlifting Team
Standing (left to right): Yu. P. Vlasov, I. Nikitin, S. Bagdasarov, L. I. Zhabotinsky, G. Manzhos, A. Pestushko, S. Didyk, S. Kolevatov, A. Saidulaev, A. Denisov
Seated (left to right): I. Muzafarov, S. Li, N. Zakharov, R. Du, A. Achichaev, A. Bravanov, Yu. Ampleev, Kh. Suleimanov.
1986, Equipo Nacional de Halterofilia de las Fuerzas Armadas de la URSS
De pie (de izquierda a derecha): Yu. P. Vlasov, I. Nikitin, S. Bagdasarov, L. I. Zhabotinsky, G. Manzhos, A. Pestushko, S. Didyk, S. Kolevatov, A. Saidulaev, A. Denisov
Sentados (de izquierda a derecha): I. Muzafarov, S. Li, N. Zakharov, R. Du, A. Achichaev, A. Bravanov, Yu. Ampleev, Kh. Suleimanov.

 

[Frimen1917]

"Догнать время! Взять это время! Вернуть его исступленной работой! Снова найти себя! Утопить в работе память прошлого, излечиться от прошлого, отречься от прошлого. Найти себя. Опрокинуть пошлую истину той единственности в "железе". Живет, борется, страдает другая жизнь – огромная жизнь. В ней тонут все прочие ограниченные смыслы. Служить этому общему смыслу.
Уйди так далеко в себя мечтой упорной,
Чтоб настоящее развеялось, как пыль…". (Юрий Власов. "Справедливость силы").
“Catch up with time! Seize this time! Win it back through frenzied labor! Find yourself again! Drown the memory of the past in work, heal yourself from the past, renounce the past. Find yourself. Overturn the vulgar truth of that supposed uniqueness in ‘iron.’ Another life lives, struggles, suffers — a vast life. Within it all other narrow meanings sink and disappear. Serve this greater meaning.
Withdraw so far into yourself with a steadfast dream
That the present scatters like dust…”.Yuri Vlasov — The Justice of Strength
“¡Alcanzar el tiempo! ¡Tomar ese tiempo! ¡Recuperarlo con un trabajo frenético! ¡Volver a encontrarse a uno mismo! Ahogar en el trabajo la memoria del pasado, curarse del pasado, renunciar al pasado. Encontrarse a uno mismo. Derribar la verdad vulgar de aquella supuesta unicidad en el ‘hierro’. Vive, lucha, sufre otra vida — una vida inmensa. En ella se hunden todos los demás sentidos limitados. Servir a ese sentido mayor.
Aléjate tan profundamente dentro de ti con un sueño perseverante
Que el presente se disperse como polvo…”.Yuri Vlasov — La justicia de la fuerza

 

[Frimen1917]

"17 мая газета "Экип" напечатала: "Власов, богатырь всех времен, хочет удивить Париж!.. У этого результативного атлета намерение набрать 560 кг. У парижан привилегия насладиться этим зрелищем".

Я хочу удивить Париж? Я обещаю набрать 560 кг?.. Ай да Жан Дам!..

18 мая "Экип" уточнила: "Власов в Париже! У него травмы позвоночника и шеи, но он решил завтра атаковать рекорд…" И так почти во всех газетах, до самых крупных. И среди них сообщение спортивного обозревателя Альберта Дахана: "Сегодня Власов сказал президенту Жану Даму: "Я дам ответ, смогу ли выступать, после тренировки в Национальном институте спорта". На тренировке в тяжелоатлетическом зале он был окружен знатоками и любопытными. Как впечатляюще, когда он обнажен! С головы до пят – атлет! При весе 123 кг – ни следа жира, 48 см – окружность расслабленного предплечья. Исключительно гибкий… И в то же время разминка без каких-либо необычностей. Несмотря на травмы, он толкнул 180 кг. При работе он избегает гримас…"

Да, на разминке я пообещал Даму "тряхнуть" рекорд. Мышечные напряжения обошлись без вяжущей боли. Бессонницы и травмы еще не сделали свое".(Юрий Власов. "Справедливость силы").

On May 17, the newspaper L’Équipe wrote:
“Vlasov, the strongman of all times, wants to astonish Paris!.. This high-performing athlete intends to total 560 kg. Parisians have the privilege of enjoying this spectacle.”
I want to astonish Paris? I promise to total 560 kg?.. Well done, Jean Dame!..
On May 18, L’Équipe уточнил:
“Vlasov is in Paris! He has injuries to his spine and neck, yet he has decided to attack the record tomorrow…”
And so it went in almost all the newspapers, including the most prominent ones. Among them was a report by sports columnist Albert Dahan:
“Today Vlasov told President Jean Dame: ‘I will give my answer as to whether I can compete after training at the National Institute of Sport.’ During training in the weightlifting hall, he was surrounded by experts and the curious alike. How impressive he is when bare-chested! From head to toe — an athlete! At a bodyweight of 123 kg — not a trace of fat; 48 cm — the circumference of his relaxed forearm. Exceptionally flexible… And at the same time, his warm-up showed nothing unusual. Despite his injuries, he pushed 180 kg. While lifting, he avoids grimaces…”
Yes, during the warm-up I promised Dame to “shake up” the record. The muscular tensions passed without that binding pain. Insomnia and the injuries had not yet taken their toll. Yuri Vlasov — The Justice of Strength

El 17 de mayo el periódico L’Équipe publicó:
“¡Vlasov, el forzudo de todos los tiempos, quiere sorprender a París!.. Este atleta de grandes resultados tiene la intención de alcanzar un total de 560 kg. Los parisinos tienen el privilegio de disfrutar de este espectáculo.”
¿Yo quiero sorprender a París? ¿Prometo levantar un total de 560 kg?.. ¡Vaya, Jean Dame!..
El 18 de mayo, L’Équipe precisó:
“¡Vlasov está en París! Tiene lesiones en la columna y en el cuello, pero ha decidido mañana atacar el récord…”
Y así ocurrió en casi todos los periódicos, incluso en los más importantes. Entre ellos apareció la crónica del comentarista deportivo Albert Dahan:
“Hoy Vlasov dijo al presidente Jean Dame: ‘Daré mi respuesta sobre si puedo competir después del entrenamiento en el Instituto Nacional del Deporte.’ Durante el entrenamiento en la sala de halterofilia estuvo rodeado de expertos y curiosos. ¡Qué impresionante cuando está con el torso desnudo! De la cabeza a los pies — ¡un atleta! Con un peso corporal de 123 kg — ni rastro de grasa; 48 cm — la circunferencia del antebrazo relajado. Excepcionalmente flexible… Y al mismo tiempo, el calentamiento sin nada fuera de lo común. A pesar de las lesiones, levantó 180 kg en el envión. Durante el esfuerzo evita las muecas…”
Sí, en el calentamiento prometí a Dame “sacudir” el récord. Las tensiones musculares pasaron sin ese dolor punzante y opresivo. El insomnio y las lesiones aún no habían hecho su efecto. Yuri Vlasov — La justicia de la fuerza

 

[Frimen1917]

"Я был убежден (и сохраняю это убеждение и поныне), что сила, если она не от силы духа или силы сопротивления, достоинство для рабов".( Юрий Власов. " Справедливость силы").

“I was convinced (and I remain convinced to this day) that strength, if it does not arise from strength of spirit or the strength to resist, is a virtue fit for slaves.”
— Yuri Vlasov, Justice of Strength

“Estaba convencido (y conservo esa convicción hasta hoy) de que la fuerza, si no proviene de la fuerza del espíritu o de la fuerza de resistencia, es una virtud propia de esclavos.”
— Yuri Vlasov, La justicia de la fuerza

 

[Frimen1917]

"Слабость — это ведь страх, от страха". Я нахожу еще несколько знаков для своей главной формулы. Я должен ее сложить. Я складываю ее последние годы. Это пришло из меня. Я вдруг почувствовал необходимость в словах, которые были бы упорней страха, выгоды, насилия, которые не позволили бы мне уклониться от цели и верно определили бы мои шаги. Это случилось тогда, когда я неожиданно понял, что я весь из чужих слов, что все мы не девять десятых от заданных правил — правил, которые слишком часто чужды нам, противны нашему существу".(Юрий Власов. "Стужа").

“Weakness — it is fear, born of fear.”
I continue to find new signs for my main formula. I must complete it. I have been assembling it over these past years. It came from within me. Suddenly I felt the need for words that would be more steadfast than fear, profit, or violence — words that would not allow me to turn away from my goal and would define my steps with certainty.
This happened when I unexpectedly realized that I am made entirely of other people’s words, that all of us are nine-tenths shaped by imposed rules — rules that are too often alien to us, contrary to our very nature.
— Yuri Vlasov, Stuzha
“La debilidad — es miedo, nacido del miedo.”
Sigo encontrando nuevos signos para mi fórmula principal. Debo completarla. La he ido construyendo durante estos últimos años. Ha nacido de mí mismo. De pronto sentí la necesidad de palabras que fueran más firmes que el miedo, el provecho o la violencia — palabras que no me permitieran desviarme de la meta y que determinaran con exactitud mis pasos.
Esto ocurrió cuando comprendí de repente que estoy hecho enteramente de palabras ajenas, que todos nosotros somos en nueve décimas partes producto de reglas impuestas — reglas que con demasiada frecuencia nos son extrañas, contrarias a nuestra propia esencia.
— Yuri Vlasov, Stuzha

 

[Frimen1917]

"Главные заболевания приобретаются из-за психических и моральных страданий. Физические занятия их не ослабят. Важно устранить причину психической неудовлетворенности. В крайнем случае – осознать причину, дабы оградить организм от неизбежных разрушений, нередко трагических из-за необратимости. Разум стесненный – уже предпосылка множества болезней. Гигиена физическая в данном случае как-то оправдывает себя, действуя только отвлекающе. Все это необходимо понимать в интересах сохранения здоровья".(Юрий Власов."Справедливость силы").

“The major illnesses are acquired as a result of psychological and moral suffering. Physical exercise will not weaken them. What is important is to eliminate the cause of mental dissatisfaction. At the very least, one must become aware of the cause in order to protect the body from inevitable destruction, often tragic because it is irreversible.
A constricted mind is already the precondition for many diseases. Physical hygiene, in this case, justifies itself only in a limited way, acting merely as a distraction. All this must be understood in the interest of preserving one’s health.”
— Yuri Vlasov, Justice of Strength

“Las principales enfermedades se adquieren como consecuencia de sufrimientos psíquicos y morales. El ejercicio físico no las debilitará. Lo importante es eliminar la causa de la insatisfacción mental. En el peor de los casos, es necesario tomar conciencia de la causa para proteger al organismo de destrucciones inevitables, a menudo trágicas por su carácter irreversible.
Una mente constreñida es ya la premisa de numerosas enfermedades. La higiene física, en este caso, se justifica de algún modo solo porque actúa como distracción. Todo esto debe comprenderse en interés de la conservación de la salud.”
— Yuri Vlasov, La justicia de la fuerza