The great Soviet weightlifter Yuri Vlasov.

[Frimen1917]

Юрий Власов: Москва. Октябрь 1960 г. От имени советского спорта я приветствую в кинотеатре «Россия» кинозвезду мирового экрана несравненную Джину Лоллобриджиду.

Yuri Vlasov: Moscow. October 1960. On behalf of Soviet sport, I welcome at the Rossiya cinema the incomparable world screen star Gina Lollobrigida.

Yuri Vlasov: Moscú. Octubre de 1960. En nombre del deporte soviético doy la bienvenida en el cine Rossiya a la incomparable estrella mundial de la pantalla Gina Lollobrigida.

 

[Frimen1917]

Юрий Власов. Рисунок Ю. Мочалова
Yuri Vlasov. Illustration by Yu. Mochalov
Yuri Vlasov. Ilustración de Yu. Mochalov

 

[Frimen1917]

 

[Frimen1917]

Юрий Власов выступает перед аудиторией.

Yuri Vlasov speaks to an audience.

Yuri Vlasov habla ante el público.

 

[Frimen1917]

Фото из личного архива Юрия Петровича Власова.

Photo from the personal archive of Yuri Petrovich Vlasov.

Foto del archivo personal de Yuri Petrovich Vlasov.

 

[Frimen1917]

Фото Юрия Власова из венгерского журнала.
"Пудовая гиря — также любимый снаряд Юрия Власова , который в прошлом году ушёл из спорта.
Власов, однако, вернулся к тяжёлой атлетике и сразу начал с мирового рекорда".

Photo by Yuri Vlasov from a Hungarian magazine.
"The pood kettlebell is also a favorite piece of equipment of Yuri Vlasov, who retired last year.
However, Vlasov returned to weightlifting and immediately started with a world record".

Foto de Yuri Vlasov de una revista húngara.
"La pesa rusa de un pud también es uno de los aparatos favoritos de Yuri Vlasov, quien se retiró el año pasado.
Sin embargo, Vlasov volvió al levantamiento de pesas y comenzó inmediatamente con un récord mundial".

 

[Frimen1917]

"Встреча двух великих атлетов. Юрия Петровича Власова и Арнольда Алоиса Шварценеггера (Москва.1988г.)".
Художник С.Д.Баранов.
.......................................................................................................................................................................................................
Художник Сергей Дмитриевич Баранов, родился 01.05.79. в городе Очаков, Николаевской области. Учился в очаковской художественной школе им.Р.Г.Судковского. В 1996 году году поступил в одесское училище им. М.Б.Грекова на живописное отделение, которое закончил в 2001 году. В этом же году поступил в Национальную Академию искусств и архитектуры (г.Киев)на факультет живописи. Окончил в 2007 году. Представитель классической школы живописи.


“Meeting of Two Great Athletes. Yuri Petrovich Vlasov and Arnold Alois Schwarzenegger (Moscow, 1988).”
Artist: Sergey D. Baranov.
....................................................................
The artist Sergey Dmitrievich Baranov was born on May 1, 1979, in the city of Ochakov, Mykolaiv region. He studied at the Ochakov Art School named after R. G. Sudkovsky.
In 1996 he entered the Odessa Art College named after M. B. Grekov, in the department of painting, which he graduated from in 2001. In the same year he entered the National Academy of Fine Arts and Architecture (Kyiv), Faculty of Painting.
He graduated in 2007. He is a representative of the classical school of painting.

«Encuentro de dos grandes atletas. Yuri Petrovich Vlasov y Arnold Alois Schwarzenegger (Moscú, 1988)».
Artista: Serguéi D. Baranov.
....................................................................
El artista Serguéi Dmitrievich Baranov nació el 1 de mayo de 1979 en la ciudad de Ochakov, región de Nikolaev. Estudió en la escuela de arte de Ochakov que lleva el nombre de R. G. Sudkovski.
En 1996 ingresó en la Escuela de Arte de Odesa que lleva el nombre de M. B. Grekov, en el departamento de pintura, donde se graduó en 2001. Ese mismo año ingresó en la Academia Nacional de Bellas Artes y Arquitectura (Kiev), en la facultad de pintura.
Se graduó en 2007. Es representante de la escuela clásica de pintura.

 

[Frimen1917]

"Шофер включил приемник. В музыке Андрей с волнением узнал любимую балладу «As dure» Шопена. И жизнь показалась фальшивой. Жестокая, ограниченная тупыми животными заботами: с утра до ночи только мышцы, только тренировки, только массажи.

Поэтому порывался оставить помост — и тогда чувствовал себя... глубоко несчастным.

И спустя несколько месяцев уже глубоко страдал без привычного грохота зала, соленых шуток и грубого веселья товарищей. И той короткой паузы между подходами, когда они хохотали самой пустой остроте и нахлопывали друг друга по тугим жарким спинам и разделял их ярость, если разные там не обходили, а смели перешагивать через гриф на помосте. Ибо то место его, которое в стремительном усилии ложилось на горло, слизывало насечкой кожу с шеи, с груди, мозолило руки, — для атлета было священно. И соглашался с хвастливым утверждением, будто тяжелая атлетика — самый трудный и мужественный спорт из классических: «Бокс, борьба? Ха, противники попадаются разные! И у сильного всегда сыщется уязвимое местечко. К тому же можно схитрить, переиграть. Да и мало ли в запасе всяких штучек. А наше «железо» — всегда «железо». Если на штанге 240, будьте спокойны, это всегда 240! И никаких уверток. С тобой всегда самый сильный противник... Ха, в боксе больно хлещут?! А двести с лишком килограммов на груди — райское наслаждение? Все мы храним его следы. Не помню ни одного счастливчика. Хоккей? А мы всегда один на один. Никто не поправит, не подстрахует. Огромный зал, почти всегда «предельное железо» — и ты. Справляйся, как хочешь. Твой промах — верное поражение. Слабость или страх — тоже поражение...»

«И никакие слова, — думал Андрей, — никакая пластика и совершенство всех искусств не способны выразить муку преодоления: хруст связок, клекот дыхания, нетвердую поступь под предельной тяжестью, рев крови в ушах и разрастающееся светлое пятно в глазах — свою победу или свою горечь в торжестве соперника...".(Юрий Власов. "Докажи что ты человек").

“The driver switched on the radio. In the music Andrei recognized with excitement his favorite ballade «As-dur» by Frédéric Chopin. And life suddenly seemed false. Cruel and limited by dull, animal concerns: from morning till night only muscles, only training, only massages.
That was why he sometimes felt the urge to leave the platform—and then he felt… deeply unhappy.
And after several months he already suffered deeply without the familiar roar of the hall, the salty jokes and rough merriment of his comrades. And without that short pause between attempts, when they laughed at the emptiest joke and slapped each other on their tight, hot backs. They were united by anger whenever someone from outside would not walk around but dared to step over the barbell on the platform. For the place where the bar in a swift effort pressed against the throat, scraped the skin from the neck with its knurling, rubbed the chest and hardened the hands with calluses—that place was sacred for an athlete.
And he agreed with the boastful assertion that weightlifting was the most difficult and the most manly of the classical sports:
“Boxing, wrestling? Ha! Opponents are always different! Even the strongest has some vulnerable spot. Besides, you can outwit, outplay. There are always tricks in reserve. But our ‘iron’ is always iron. If the barbell carries 240 kilograms, be sure—it is always 240! No dodging. Your opponent is always the strongest possible.
Ha, they hit hard in boxing?! And is more than two hundred kilograms on your chest a heavenly pleasure? We all carry its marks. I don’t remember a single lucky man without them. Hockey? But we are always one on one. No one will correct you or cover for you. A huge hall, almost always ‘limit iron’—and you. Handle it as you can. Your mistake means certain defeat. Weakness or fear means defeat as well…”
“And no words,” Andrei thought, “no plastic beauty and perfection of all the arts can express the torment of overcoming: the crack of ligaments, the rasp of breathing, the unsteady steps under the ultimate weight, the roar of blood in the ears, and the widening bright spot before the eyes—your victory, or your bitterness in the triumph of your rival…”
(Yury Vlasov, “Prove That You Are a Man”)

«El conductor encendió la radio. En la música Andréi reconoció con emoción su balada favorita en La bemol mayor de Frédéric Chopin. Y la vida le pareció falsa. Cruel y limitada por preocupaciones animales y torpes: desde la mañana hasta la noche solo músculos, solo entrenamientos, solo masajes.
Por eso a veces se sentía tentado a abandonar la tarima… y entonces se sentía profundamente desgraciado.
Y al cabo de unos meses ya sufría intensamente sin el familiar estruendo del gimnasio, sin las bromas saladas y la ruda alegría de sus compañeros. Y sin aquella breve pausa entre los intentos, cuando reían ante la broma más vacía y se daban palmadas en las espaldas tensas y ardientes. Les unía la rabia si alguien ajeno no rodeaba la barra, sino que se atrevía a pasar por encima de ella en la plataforma. Porque ese lugar donde, en un esfuerzo fulminante, la barra se apoyaba en la garganta, raspaba con su moleteado la piel del cuello, del pecho, endurecía las manos con callos—ese lugar era sagrado para el atleta.
Y él estaba de acuerdo con la jactanciosa afirmación de que la halterofilia era el deporte más difícil y más viril entre los deportes clásicos:
«¿Boxeo, lucha? ¡Ja! ¡Los rivales siempre son distintos! Incluso el más fuerte tiene algún punto vulnerable. Además, se puede engañar, superar con astucia. Siempre hay trucos en reserva. Pero nuestro “hierro” siempre es hierro. Si la barra tiene 240 kilos, pueden estar seguros: siempre son 240. No hay escapatoria. Tu rival es siempre el más fuerte.
¡Ja, en el boxeo golpean fuerte! ¿Y más de doscientos kilos sobre el pecho es un placer celestial? Todos llevamos sus marcas. No recuerdo a ningún afortunado. ¿Hockey? Pero nosotros siempre estamos uno contra uno. Nadie te corregirá ni te cubrirá. Un enorme gimnasio, casi siempre el “hierro límite”… y tú. Arréglatelas como puedas. Tu error significa derrota segura. Debilidad o miedo también significan derrota…»
«Y ninguna palabra —pensaba Andréi—, ninguna plasticidad ni perfección de todas las artes puede expresar el tormento de superarse: el crujido de los ligamentos, el jadeo de la respiración, el paso inseguro bajo el peso extremo, el rugido de la sangre en los oídos y la mancha luminosa que crece ante los ojos: tu victoria o tu amargura ante el triunfo del rival…»
(Yury Vlasov, «Demuestra que eres un hombre»)

 

[Frimen1917]

"Чтобы не пустить новую боль, я четко и раздельно повторяю: «Если даже я и способен потерять контроль над собой, то и тогда не скажу: проиграл! Никогда не соглашусь на чью-то власть над собой». Новая боль душит. Зачем выдумываю новое испытание? Рекорд? Зачем? Беги, брось все!..
Стою, как на помосте перед рекордом. Руки расслаблены. Ноги точно по ширине плеч. Равновесие в каждом суставе. Огромные жизни в моих мышцах.
Шепот обжигает губы: «Никто не властен! Мышцы могут проиграть, я – никогда! Не уступлю себя! Не уступлю!» Сбивчивый, жадный шепот…". (Юрий Власов. "Соленые радости").

“So that no new pain can enter, I clearly and distinctly repeat:
‘Even if I am capable of losing control over myself, even then I will not say: I am defeated! I will never agree to anyone’s power over me.’
A new pain suffocates me. Why am I inventing a new trial? A record? Why? Run, throw everything away!..
I stand as if on the platform before a record attempt. My arms are relaxed. My feet are exactly shoulder-width apart. Balance in every joint. Enormous lives are in my muscles.
A whisper burns my lips:
‘No one has power over me! The muscles may lose, but I—never! I will not surrender myself! I will not yield!’
A broken, greedy whisper…”
(Yury Vlasov, “Salty Joys”)

«Para no dejar entrar un nuevo dolor, repito clara y separadamente:
“Si incluso soy capaz de perder el control sobre mí mismo, ni aun así diré: ¡he perdido! Nunca aceptaré el poder de nadie sobre mí”.
Un nuevo dolor me ahoga. ¿Para qué invento una nueva prueba? ¿Un récord? ¿Para qué? ¡Corre, deja todo!..
Estoy de pie como en la tarima antes de un intento de récord. Los brazos relajados. Los pies exactamente al ancho de los hombros. Equilibrio en cada articulación. Enormes vidas en mis músculos.
Un susurro quema mis labios:
“¡Nadie tiene poder sobre mí! Los músculos pueden perder, ¡yo nunca! ¡No me entregaré! ¡No cederé!”
Un susurro entrecortado y ávido…»
(Yury Vlasov, «Alegrías saladas»)

 

[Frimen1917]

"На девятый день я стал осваивать подъемы по лестнице, ступенька за ступенькой...
И все бы ничего, но вся эта тренировка (именно тренировка) проходила при температуре за тридцать восемь градусов. Жизнью я был обязан лишь сердцу, оно тянуло, очень болело, я задыхался, но тянуло. В острой форме этот задых сохранялся еще с полгода – я не мог есть, чистить зубы, я должен был натужно хватать воздух ртом... (то ли это надрыв от операции и всех болей, то ли от наркоза, то ли осложнение от того «тифозного» гриппа – Бог его ведает). И все равно я тренировался. Кстати, благодаря ходьбе прорвалось наружу скопище воды, оно возникло из-за «грязно» сделанной операции (это заключение доктора Баумгартла – именно «грязно» сделанной). Она и гнала температуру. Нитки швов в ходьбе резали кожу, и жидкость нашла выход. В течение двух недель я обильно истекал ею. К утру насквозь промокали одеяло, матрас... И лихорадка, лихорадка, за ночь Наташа меняла до пяти рубашек. С того дня температура начала медленно падать к тридцати восьми, после – тридцати семи, пока в палату не положили новичка... с гриппом. Предстоял осмотр отделения какими-то крупными чинами. Отделение драилось, мылось а больных и вновь поступавших раскладывали по своей схеме, более наукообразной и привлекательной.
Я никогда не смел предположить, что грипп способен иметь такую силу. Измученный двумя неделями ожидания операции (сон и жизнь только под пантопоном), затем операцией и накоплением жидкости в теле после операции (температура не ниже тридцати восьми и пяти десятых градуса) – организм утратил защитные силы. Грипп походил скорее на тиф. Температура повела к возрождению болей и еще более жестокому задыху. И все же я ходил. Лечь – значит умереть. Ходить!
В разгар гриппа я решил...бежать. Обязательно бежать! С того дня я начал сбивать температуру. На четвертый день меня выписали (на мой взгляд, с великой охотой – на кой ляд я им был нужен вообще да еще такой строптивый). Залезть в санитарный автобус я не сумел и прошел в него на коленях, так и вышел и вернулся домой на коленях – это держало боль от перемещений на уровне терпимой". (Юрий Власов. "Цена жизни").
........................................................................

“On the ninth day I began to master climbing stairs, step by step…
Everything would have been fine, but this whole exercise (precisely exercise) took place with a temperature above thirty-eight degrees Celsius. I owed my life only to my heart—it kept pulling me forward. It hurt terribly, I was suffocating, but it kept pulling me on.
In an acute form this suffocation remained for about half a year—I could not eat, brush my teeth; I had to strain and gulp air through my mouth… (whether it was a tear from the surgery and all the pain, or from the anesthesia, or a complication from that “typhoid-like” flu—God knows).
And still I trained.
By the way, thanks to walking, the accumulation of fluid broke outward. It had formed because the operation had been done “dirty” (this was the conclusion of Dr. Baumgartl—exactly “dirty”). That was what drove the fever. The stitches cut into the skin when I walked, and the liquid found its way out. For two weeks I poured it out abundantly. By morning the blanket and the mattress were soaked through… And the fever, the fever—during the night Natasha changed up to five shirts for me.
From that day the temperature slowly began to fall to thirty-eight, then to thirty-seven, until a newcomer was placed in the ward… with the flu. Some high officials were expected to inspect the department. The ward was scrubbed and washed, and the patients and new arrivals were arranged according to a certain scheme—more scientific-looking and more presentable.
I could never have imagined that influenza could have such power. Exhausted by two weeks of waiting for the operation (sleep and life only under pantopon), then by the operation itself and the accumulation of fluid afterward (temperature never below thirty-eight and a half degrees), the body had lost its defenses.
The flu resembled typhus rather than influenza. The temperature revived the pain and brought even more terrible suffocation. And yet I walked. To lie down meant death. Walk!
At the height of the flu I decided… to run. I had to run!
From that day I began to bring down the temperature. On the fourth day I was discharged (in my opinion, with great eagerness—why on earth did they need me there at all, and such a stubborn patient at that).
I could not climb into the ambulance bus and crawled into it on my knees. I got out the same way and returned home on my knees as well—this kept the pain from movement at a tolerable level.”
(Yury Vlasov, “The Price of Life”)

«Al noveno día comencé a dominar la subida por las escaleras, peldaño a peldaño…
Todo habría estado bien, pero todo ese entrenamiento (precisamente entrenamiento) transcurría con una temperatura por encima de los treinta y ocho grados. A mi vida la debía únicamente al corazón: me arrastraba hacia adelante. Dolía mucho, me asfixiaba, pero tiraba de mí.
En forma aguda esa asfixia se mantuvo todavía unos seis meses: no podía comer ni cepillarme los dientes; tenía que agarrar aire con esfuerzo por la boca… (si era un desgarro por la operación y todos los dolores, o por la anestesia, o una complicación de aquella gripe “tifoidea”, Dios lo sabe).
Y aun así me entrenaba.
Por cierto, gracias a caminar, la acumulación de líquido salió al exterior. Se había formado debido a una operación hecha “suciamente” (esta fue la conclusión del doctor Baumgartl: exactamente “suciamente”). Eso era lo que provocaba la fiebre. Los hilos de las suturas cortaban la piel al caminar y el líquido encontró salida. Durante dos semanas lo expulsé abundantemente. Por la mañana la manta y el colchón quedaban completamente empapados… Y la fiebre, la fiebre: durante la noche Natasha me cambiaba hasta cinco camisas.
Desde ese día la temperatura comenzó a descender lentamente a treinta y ocho, después a treinta y siete, hasta que en la sala colocaron a un recién llegado… con gripe. Se esperaba la inspección del departamento por algunos altos funcionarios. El servicio se fregaba, se lavaba, y a los enfermos y recién ingresados los distribuían según su propio esquema, más “científico” y más presentable.
Nunca habría supuesto que la gripe pudiera tener tanta fuerza. Agotado por dos semanas de espera de la operación (vida y sueño solo bajo pantopón), luego por la operación y la acumulación de líquido en el cuerpo después de ella (temperatura no menor de treinta y ocho y medio), el organismo había perdido sus defensas.
La gripe se parecía más al tifus. La temperatura trajo de nuevo los dolores y una asfixia aún más cruel. Y aun así caminaba. Acostarse significaba morir. ¡Caminar!
En pleno ataque de gripe decidí… correr. ¡Tenía que correr!
Desde ese día comencé a bajar la temperatura. Al cuarto día me dieron el alta (a mi parecer, con gran gusto: ¿para qué demonios me necesitaban allí, y además tan obstinado?).
No pude subir al autobús sanitario y entré en él de rodillas. Salí igual y regresé a casa también de rodillas: eso mantenía el dolor del movimiento dentro de un nivel soportable».
(Yury Vlasov, «El precio de la vida»)

 

[Frimen1917]

Рим.XVII Олимпиада. После феноменального мирового рекорда тяжелоатлета Юрия Власова руководители Международной федерации тяжелой атлетики заявили, что никогда еще в мире никто не добивался подобного.
Rome, XVII Olympics. Following weightlifter Yuri Vlasov's phenomenal world record, the leaders of the International Weightlifting Federation declared that no one had ever achieved anything like this.
Roma, XVII Juegos Olímpicos. Tras el fenomenal récord mundial del levantador de pesas Yuri Vlasov, los dirigentes de la Federación Internacional de Halterofilia declararon que nadie había logrado jamás algo semejante.

 

[Frimen1917]

Юрий Власов и его первая жена Наталья.
Yuri Vlasov and his first wife Natalia.
Yuri Vlasov y su primera esposa, Natalia.

 

[Frimen1917]

Два легендарных тяжелоатлета. Слева Норберт Шемански(США), справа Юрий Власов (СССР).
Two legendary weightlifters. On the left is Norbert Schemansky (USA), on the right is Yuri Vlasov (USSR).
Dos legendarios levantadores de pesas. A la izquierda, Norbert Schemansky (Estados Unidos de América); a la derecha, Yuri Vlasov (URSS).

 

[Frimen1917]

 

[Frimen1917]

"Главные заболевания приобретаются из-за психических и моральных страданий. Физические занятия их не ослабят. Важно устранить причину психической неудовлетворенности. В крайнем случае – осознать причину, дабы оградить организм от неизбежных разрушений, нередко трагических из-за необратимости. Разум стесненный – уже предпосылка множества болезней. Гигиена физическая в данном случае как-то оправдывает себя, действуя только отвлекающе. Все это необходимо понимать в интересах сохранения здоровья".(Юрий Власов."Справедливость силы").
“Major illnesses are acquired as a result of mental and moral suffering. Physical exercise will not weaken them. It is important to eliminate the cause of psychological dissatisfaction. In extreme cases, one must at least understand the cause in order to protect the body from inevitable destruction, often tragic because of its irreversibility. A constrained mind is already a prerequisite for many diseases. Physical hygiene in this case somehow justifies itself only by acting as a distraction. All this must be understood in the interest of preserving health.”— Yury Vlasov, Justice of Strength
“Las principales enfermedades se adquieren a causa del sufrimiento psíquico y moral. Los ejercicios físicos no las debilitarán. Es importante eliminar la causa de la insatisfacción psicológica. En casos extremos, al menos es necesario comprender la causa para proteger al organismo de destrucciones inevitables, a menudo trágicas debido a su irreversibilidad. Una mente limitada o reprimida ya es un requisito previo para muchas enfermedades. La higiene física en este caso se justifica de algún modo solo porque actúa como distracción. Todo esto debe comprenderse en interés de la conservación de la salud.”
— Yury Vlasov, justicia de fuerza

 

[Frimen1917]

1960 . Советские спортсмены Власов Буханцев и Воробьев прогуливаются по Риму.
1960. Soviet athletes Vlasov, Bukhantsev and Vorobyov stroll through Rome.
1960. Los deportistas soviéticos Vlasov, Bukhantsev y Vorobyov pasean por Roma.

 

[Frimen1917]

Фотография Юрия Власова из советского журнала: До Токио - один шаг. (имеются ввиду олимпийские игры в Токио в 1964 году). Текст : Только что Юрий Власов поднял в заключительном движении - толчке - 207,5 килограмма. Он вернул себе мировой рекорд в сумме трех движений.
Photo of Yury Vlasov from a Soviet magazine
“One step to Tokyo.”
(The reference is to the 1964 Summer Olympics in Tokyo.)
Text:
Just moments ago, Yury Vlasov lifted 207.5 kilograms in the final movement — the clean and jerk. He regained the world record in the total of three lifts.
Fotografía de Yury Vlasov de una revista soviética
«A un paso de Tokio».
(Se refiere a los Juegos Olímpicos de Verano de 1964 en Tokio.)
Texto:
Hace apenas unos momentos, Yuri Vlasov levantó 207,5 kilogramos en el movimiento final — el envión. Recuperó el récord mundial en la suma de tres movimientos.

 

[Frimen1917]

"Патриот - не означает ползти на коленях перед неправдой, если она отечественного образца,не означает молчаливого согласия с преступлениями отечественного образца. Отечество есть правда. Во всяком случае,оно должно быть ею"(Юрий Власов. "Великий передел").

“Patriotism does not mean crawling on your knees before falsehood just because it is of domestic origin; it does not mean silent agreement with crimes committed in the name of one’s own country. The fatherland is truth. At the very least, it must be so.”
— Yuri Vlasov, The Great Redistribution.

“El patriotismo no significa arrastrarse de rodillas ante la mentira solo porque sea de origen nacional; no significa guardar silencio y aceptar los crímenes cometidos por los propios. La patria es la verdad. Al menos, debería serlo.”
— Yuri Vlasov, El gran reparto.

 

[Frimen1917]

"Я пропускал через себя сотни тонн самых интенсивных нагрузок. Я не знал пощады. Я прилежно заполнял расчетную таблицу.
Через полгода кишечник начал плохо усваивать пищу, скручиваясь в узлы. Это отчетливо засвидетельствовала рентгенограмма. Пища вызывала мучительную боль. Я вынужден был сесть на строжайшую диету. Потом закапризничали печень и почки, стала прыгать температура и пропал сон. Нервный спазм выводил из равновесия одну систему за другой…
Всего лишь несколько месяцев отделяли меня от окончания первой стадии опыта. Я упрямо продолжал делать свое". (Юрий Власов. "Соленые радости").
“I passed through myself hundreds of tons of the most intense loads. I showed no mercy to myself. I diligently filled in the calculation table.
After six months, my intestines began to digest food poorly, twisting into knots. This was clearly confirmed by an X-ray. Food caused excruciating pain. I was forced to go on the strictest diet. Then my liver and kidneys began to act up, my temperature started to fluctuate, and I lost sleep. A nervous spasm threw one system after another out of balance…
Only a few months separated me from the completion of the first stage of the experiment. I stubbornly continued to do my work.”
(Yuri Vlasov, Salty Joys)
«Hacía pasar por mi cuerpo cientos de toneladas de las cargas más intensas. No me daba ninguna indulgencia. Llenaba diligentemente la tabla de cálculos.
Después de seis meses, mis intestinos comenzaron a asimilar mal los alimentos, retorciéndose en nudos. Esto quedó claramente demostrado por una radiografía. La comida me causaba un dolor insoportable. Me vi obligado a seguir una dieta muy estricta. Luego empezaron a fallar el hígado y los riñones, la temperatura comenzó a subir y bajar y perdí el sueño. Un espasmo nervioso sacaba de equilibrio a un sistema tras otro…
Solo unos pocos meses me separaban de la finalización de la primera etapa del experimento. Yo continué obstinadamente haciendo lo mío».
(Yuri Vlasov, Alegrías saladas)

 

[Frimen1917]

"Финляндия. Не то мы догнали непогоду, не то она нас. Дожди и ветры трепали еще голые деревья и кусты, обметанные полураскрытыми почками. Юная трава только-только скрепила послеснеговую жидель. Эта трава топорщилась в выщербинах и расколах серых скал, вдруг выпирающих из-за деревьев или домов…
Рекорд мира в толчке был установлен мной на чемпионате СССР в Днепропетровске и весил 210,5 кг. В Париже я захватил на грудь 212,5 кг. Посыл с груди сорвался.
Из Хельсинки мы вылетели без отдыха в Оулу. Там на разминке перед выходом на сцену я проявил полную неспособность к предельным усилиям, необходимым для установления рекорда. А публика ждала, требовала – ни одного свободного места.
Тренер запретил пробовать рекордный вес. И все же толчок мы выполнили по полной программе, нельзя было обойти зрителей: с одной стороны, забыть их, не принимать во внимание, с другой – просто пренебречь. Люди азартно ждали – и я не мог пройти безразлично мимо.
Эта бездна любопытства, страстей и доброжелательства!
Но ведь можно и рухнуть в эту самую бездну – и уже никогда не подняться. Пол мне казался раскаленным, зыбким. Я был в полубреду.
Болезнь воли подтачивала силы к сопротивлению, все размывая и размывая желание жить. Казалось, кто-то огромный дул и дул на огонь моей жизни… и вот-вот задует. Я был еще глуп по-детски и очень боялся смерти.
Конечно, не только глуп и не столько глуп: страх смерти – это еще и чрезмерная любовь к себе. Теперь подобное состояние во мне или в других вызывает отвращение. Оно недостойно человека…
А тогда физическая вымотанность, сон по три-четыре часа, усталость от постоянных переездов, предельные нервные напряжения на помостах, а ночью – с самим собой, постоянный, неослабный интерес публики и прессы, мучительные, бесконечные интервью, отсутствие покоя и необходимость полного внешнего владения собой – болезнь стремительно раскачивала меня…
Мне еще предстояло перешагнуть через себя…
Перешагнешь через себя, через любовь к себе – и обретешь свободу.
Меня высветили лучи прозрения, когда уже стал седеть, через длинные-длинные годы…
А тогда, в той болезни, я впервые менял кожу, а с нею и всего себя, весь строй чувств и мыслей.
В жизни я пережил несколько подобных перемен – и всякий раз нарождался на свет новым, оставляя себя прежнего чужим, ненужным для себя…"(Юрий Власов."Справедливость силы").
Finland. Either we caught up with the bad weather, or it caught up with us. Rains and winds battered the still-bare trees and bushes, dotted with half-open buds. Young grass had only just begun to bind the watery ground left after the melting snow. This grass bristled in the chips and cracks of gray rocks that suddenly jutted out from behind trees or houses…
The world record in the clean and jerk had been set by me at the USSR Championship in Dnepropetrovsk and stood at 210.5 kilograms. In Paris I cleaned 212.5 kilograms to my chest. The jerk from the chest failed.
From Helsinki we flew without rest to Oulu. There, during the warm-up before going on stage, I showed a complete inability to make the maximal effort necessary to set a record. And the audience was waiting, demanding—there was not a single empty seat.
The coach forbade me to attempt the record weight. Nevertheless, we completed the clean and jerk program in full; it was impossible to disregard the spectators: on the one hand, to forget them, not take them into account, and on the other, simply to neglect them. People were waiting with excitement—and I could not pass by them indifferently.
What an abyss of curiosity, passion, and goodwill!
But one can also collapse into that very abyss—and never rise again. The platform seemed to me scorching and unstable. I was half-delirious.
An illness of the will was undermining the strength to resist, gradually washing away the desire to live. It seemed that someone enormous was blowing and blowing at the flame of my life… and was about to blow it out. I was still childishly foolish and very afraid of death.
Of course, not only foolish and not so much foolish: fear of death is also an excessive love for oneself. Now such a state in myself or in others вызывает disgust in me. It is unworthy of a human being…
But then physical exhaustion, sleep of only three or four hours, fatigue from constant travel, extreme nervous tension on the platform, and at night—alone with myself, the constant, unrelenting attention of the public and the press, painful and endless interviews, the absence of rest, and the necessity of complete outward self-control—the illness was rapidly shaking me…
I still had to step over myself…
Step over yourself, over love for yourself—and you will gain freedom.
The rays of insight illuminated me when my hair had already begun to turn gray, after long, long years…
But then, in that illness, I was changing my skin for the first time, and with it my whole self, the entire order of feelings and thoughts.
In my life I went through several such transformations—and each time I was born into the world anew, leaving my former self behind as something чужим and unnecessary to me…
(Yuri Vlasov, The Justice of Strength)

Finlandia. O bien nosotros alcanzamos al mal tiempo, o bien él nos alcanzó a nosotros. Las lluvias y los vientos azotaban los árboles y arbustos todavía desnudos, salpicados de brotes a medio abrir. La hierba joven apenas comenzaba a afirmar el suelo blando que había quedado tras el deshielo. Esa hierba se erizaba en las hendiduras y grietas de las rocas grises que de pronto sobresalían detrás de los árboles o de las casas…
El récord mundial en el envión lo había establecido yo en el Campeonato de la URSS en Dnepropetrovsk y era de 210,5 kilogramos. En París llevé al pecho 212,5 kilogramos. El envión desde el pecho falló.
Desde Helsinki volamos sin descanso a Oulu. Allí, durante el calentamiento antes de salir al escenario, mostré una completa incapacidad para realizar el esfuerzo máximo necesario para establecer un récord. Y el público esperaba, exigía: no había ni un solo asiento libre.
El entrenador me prohibió intentar el peso récord. Sin embargo, realizamos el programa completo del envión; era imposible ignorar a los espectadores: por un lado, olvidarlos, no tenerlos en cuenta, y por otro, simplemente despreciarlos. La gente esperaba con entusiasmo, y yo no podía pasar ante ellos con indiferencia.
¡Qué abismo de curiosidad, de pasiones y de benevolencia!
Pero también se puede caer en ese mismo abismo y no levantarse jamás. El suelo me parecía ardiente e inestable. Estaba medio delirando.
Una enfermedad de la voluntad minaba las fuerzas de resistencia, borrando cada vez más el deseo de vivir. Parecía que alguien enorme soplaba y soplaba sobre la llama de mi vida… y estaba a punto de apagarla. Yo todavía era infantilmente ingenuo y tenía mucho miedo a la muerte.
Claro que no era solo ingenuidad, ni siquiera tanto ingenuidad: el miedo a la muerte es también un amor excesivo por uno mismo. Ahora un estado semejante, en mí o en otros, me provoca repugnancia. Es indigno de un ser humano…
Pero entonces el agotamiento físico, dormir apenas tres o cuatro horas, el cansancio de los constantes viajes, las tensiones nerviosas extremas en la plataforma, y por la noche—solo conmigo mismo—, el interés constante e incesante del público y de la prensa, las entrevistas dolorosas e interminables, la ausencia de descanso y la necesidad de mantener un completo dominio exterior de mí mismo—la enfermedad me sacudía cada vez con mayor fuerza…
Aún tenía que pasar por encima de mí mismo…
Pasar por encima de uno mismo, por encima del amor propio, y se alcanza la libertad.
Los rayos de la comprensión me iluminaron cuando ya comenzaba a encanecer, después de largos, larguísimos años…
Pero entonces, en aquella enfermedad, cambiaba de piel por primera vez, y con ella cambiaba todo mi ser, todo el orden de mis sentimientos y pensamientos.
En mi vida experimenté varias transformaciones semejantes, y cada vez nacía de nuevo al mundo, dejando atrás a mi antiguo yo como algo ajeno e innecesario para mí…
(Yuri Vlasov, La justicia de la fuerza)