The great Soviet weightlifter Yuri Vlasov.

[Frimen1917]

"Год моего первого выступления на чемпионате мира 1959-й.
После пяти лет и шести месяцев учения, в феврале 1959 года, я защитил диплом. В первые дни марта явился в Петровский дворец – штаб Военно-воздушной академии имени Жуковского, получил диплом и направление для "дальнейшего прохождения службы".

15 марта, в воскресенье, я выиграл международные соревнования на приз Москвы в тяжелом весе (буду вести речь лишь об атлетах этой весовой категории). Болгарин Иван Веселинов отстал от меня в сумме троеборья на 67,5 кг. В тот вечер Алексей Медведев отнял мировой рекорд в рывке у американца Дэвида Эшмэна.

Однако жить рекорду было суждено всего 37 дней.

22 апреля я выиграл звание чемпиона Вооруженных Сил в Ленинграде, выступив уже за Московский округ ПВО. Я установил два мировых рекорда – в рывке и толчковом упражнении. В сумме троеборья я набрал третий результат за всю историю тяжелой атлетики. К рекорду в рывке примеривался давно. Опробовал этот вес еще в декабре 1958 года на командном чемпионате СССР в Горьком. Понял: вес мой, запас есть. А вот знаменитый рекорд Эндерсона прихлопнул, можно сказать, в запальчивости".(Юрий Власов. "Справедливость силы").
Примечание : на фото медаль Юрия Власова за победу в международных соревнованиях на приз Москвы. 1959 год.
"The year of my first appearance at the World Championships was 1959.
After five years and six months of study, I defended my diploma thesis in February 1959. In the first days of March, I reported to the Petrovsky Palace, the headquarters of the Zhukovsky Air Force Engineering Academy, where I received my diploma and an assignment for 'further military service.'
On March 15, a Sunday, I won the Moscow International Prize Competition in the heavyweight category (I will speak only about athletes in this weight class). The Bulgarian Ivan Veselinov finished 67.5 kilograms behind me in the total of the three lifts. That same evening, Alexey Medvedev took the world record in the snatch away from the American David Ashman.
However, the record was destined to live for only 37 days.
On April 22, I won the title of Armed Forces Champion in Leningrad, competing for the Moscow Air Defense District. I set two world records—in the snatch and in the clean and jerk. In the total of the three lifts, I achieved the third-best result in the entire history of weightlifting.
I had been aiming at the snatch record for a long time. I first tested that weight in December 1958 at the USSR Team Championship in Gorky. I understood: the weight was mine; I still had reserves. But as for Anderson's famous record, I crushed it, one might say, in a burst of determination."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength")
Note: The photograph shows Yuri Vlasov's medal for victory in the Moscow International Prize Competition, 1959.
«El año de mi primera participación en el Campeonato del Mundo fue 1959.
Después de cinco años y seis meses de estudios, defendí mi tesis de graduación en febrero de 1959. En los primeros días de marzo me presenté en el Palacio Petrovski, sede de la Academia de Ingeniería de la Fuerza Aérea Zhukovski, donde recibí mi diploma y la asignación para la “continuación del servicio militar”.
El 15 de marzo, un domingo, gané las Competiciones Internacionales por el Premio de Moscú en la categoría de peso pesado (me referiré únicamente a los atletas de esta categoría). El búlgaro Ivan Veselinov quedó a 67,5 kilogramos de mí en el total de los tres movimientos. Aquella misma noche, Alexéi Medvédev arrebató el récord mundial en el arranque al estadounidense David Ashman.
Sin embargo, aquel récord estaba destinado a durar solo 37 días.
El 22 de abril gané el título de campeón de las Fuerzas Armadas en Leningrado, compitiendo ya por el Distrito de Defensa Aérea de Moscú. Establecí dos récords mundiales: en el arranque y en el dos tiempos. En el total de los tres movimientos obtuve el tercer mejor resultado de toda la historia de la halterofilia.
Llevaba mucho tiempo apuntando al récord en el arranque. Probé ese peso por primera vez en diciembre de 1958, durante el Campeonato por Equipos de la URSS en Gorki. Comprendí que ese peso estaba a mi alcance; aún tenía reservas. En cuanto al famoso récord de Anderson, lo pulvericé, podría decirse, en un arrebato de determinación.»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")
Nota: En la fotografía aparece la medalla de Yuri Vlasov por su victoria en las Competiciones Internacionales por el Premio de Moscú de 1959.

 

[Frimen1917]

"С азартом вычитывал все о поединке Эндерсона – Сельветти. Не смел и помышлять о подобной силе, хотя среди московских атлетов числился среди первых. Я лишь пытался решить задачу: как люди организуют такую силу? Ведь и Сельветти, и Эндерсон практически мои сверстники, всего на три года постарше.

Я исключал значение громадного собственного веса как главную причину успеха. Неужели все в природной одаренности? Тоже не исчерпывающий довод… Умение?
Сочетание всех трех обстоятельств и есть искомый путь. Вес, без сомнения, играет роль. Иначе не существовали бы деления спортсменов на весовые категории. Но вес должен идти мышцей, организованной тканью.

Природная одаренность – без нее нет побед в большой игре. В сильные можно себя вытащить при любой наследственности. В самые сильные, в первые среди сильных – только при выдающихся физических качествах.

К победе ведет знание законов построения силы. Я не разумел это четко, однако уже поворачивал на верное направление".(Юрий Власов. "Справедливость силы").
"With great enthusiasm, I read everything I could find about the Anderson–Selvetti rivalry. I did not even dare to dream of such strength, although among Moscow weightlifters I was already considered one of the leading athletes. I was trying to solve only one problem: how do people develop such strength? After all, both Selvetti and Anderson were practically my contemporaries, only three years older than I was.
I rejected enormous body weight as the principal reason for success. Could it really be all a matter of natural talent? That was not a sufficient explanation either... Skill?
The combination of all three factors is the path we are looking for. Body weight undoubtedly plays a role. Otherwise, athletes would not be divided into weight categories. But that weight must consist of muscle, of organized tissue.
Natural talent is essential; without it there are no victories in the highest level of competition. One can raise oneself to the ranks of the strong regardless of heredity. To become one of the very strongest, the foremost among the strong, requires outstanding physical qualities.
Victory is achieved through knowledge of the laws governing the development of strength. I did not yet understand this clearly, but I was already turning in the right direction."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
«Con gran entusiasmo leía todo lo que encontraba sobre el duelo entre Anderson y Selvetti. Ni siquiera me atrevía a soñar con una fuerza semejante, aunque entre los halterófilos de Moscú ya figuraba entre los mejores. Solo intentaba resolver una cuestión: ¿cómo desarrollan las personas una fuerza así? Después de todo, tanto Selvetti como Anderson eran prácticamente de mi misma generación, apenas tres años mayores que yo.
Descartaba el enorme peso corporal como la causa principal del éxito. ¿Acaso todo se debía al talento natural? Tampoco era una explicación suficiente... ¿La técnica?
La combinación de estos tres factores constituye el camino buscado. El peso corporal, sin duda, desempeña un papel importante. De lo contrario, no existirían las categorías de peso en el deporte. Pero ese peso debe estar formado por músculo, por tejido organizado.
El talento natural es indispensable; sin él no hay victorias en la gran competición. Es posible llegar a ser fuerte con cualquier herencia genética. Pero para convertirse en uno de los más fuertes, en el primero entre los fuertes, se requieren cualidades físicas extraordinarias.
El conocimiento de las leyes que rigen la construcción de la fuerza conduce a la victoria. Yo aún no lo comprendía con claridad, pero ya estaba orientándome en la dirección correcta.»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")

 

[Frimen1917]

"Я отправился в Токио со своей первой книгой – сборником рассказов и очерков "Себя преодолеть". Название сборнику нашла Наташа в стихах Эмиля Верхарна "Меч". Несколькими годами раньше я пережил острое увлечение Верхарном. …В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов, Стать сильным, как они, тебе не суждено; На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав, Ты будешь, как больной, смотреть через окно… Себя преодолеть! Когда б ты мог… Я не обольщался: сборник, безусловно, ученический, посредственный, даже хуже, но это неизбежный этап в писательстве. Сколько же та, первая, книга, а кроме нее, и статьи, очерки, репортажи отняли у меня рекордов; как замедлили выходы на рекорды, снизили потолок рекордов! "Свободен тот, кто сознает себя живущим,– записал Толстой в дневнике 31 июля 1891 года.– Сознавать же себя живущим – значит сознавать закон своей жизни, значит стремиться к исполнению закона своей жизни". Закон своей жизни. Сознание своего пути. Назначенность к этому пути. Сознание себя. Для чего сознают себя?.. Среди прочих заповедей стойко держала меня в своей власти и заповедь Оноре Мирабо (граф Буря): "Я всегда полагаю и буду так полагать и впредь, что безразличие к несправедливости есть предательство и подлость…" Готовность, не раздумывая, платить любую цену за возможность следовать закону своей жизни. Преданность этому закону выше всех инстинктов самосохранения. Это не мрачная узость фанатика – это светлая вера в правоту жизни во имя всего человеческого. И нет большого, малого дела – есть исполнение закона жизни. Это служение закону жизни делает каждого очень интересным, необходимым, важным и украшает жизнь, укрепляет жизнь всех…".(Юрий Власов."Справедливость силы").
"I went to Tokyo with my first book — a collection of stories and essays entitled To Overcome Oneself. Natasha found the title for the collection in Emile Verhaeren's poem The Sword. Several years earlier, I had gone through a period of deep fascination with Verhaeren.
'The blood of your fathers and grandfathers will sour within you;
To become as strong as they were is not your destiny;
Without experiencing life, its sorrows and joys,
You will look through the window like an invalid...
Overcome yourself! If only you could...'
I had no illusions: the collection was undoubtedly an apprentice work, mediocre, even worse than mediocre, but this is an inevitable stage in becoming a writer. Yet how many records that first book cost me! And not only the book, but also the articles, essays, and reports. How they slowed my progress toward records and lowered the very ceiling of the records I might have achieved!
'He is free who is conscious of himself as living,' Tolstoy wrote in his diary on July 31, 1891. 'To be conscious of oneself as living means to be conscious of the law of one's life; it means striving to fulfill the law of one's life.'
The law of one's life. Awareness of one's path. Being destined for that path. Awareness of oneself. Why does a person become aware of himself?
Among other commandments, I remained firmly under the influence of a saying by Honoré Mirabeau (Count Hurricane):
'I have always believed, and will continue to believe, that indifference to injustice is betrayal and baseness...'
The readiness to pay any price, without hesitation, for the opportunity to follow the law of one's life. Devotion to this law stands above all instincts of self-preservation. This is not the gloomy narrowness of a fanatic; it is a bright faith in the righteousness of life in the name of all that is human.
There is no great or small task — there is only the fulfillment of the law of life. Service to this law makes every person interesting, necessary, important, adorns life, and strengthens the lives of all."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
«Partí hacia Tokio con mi primer libro: una colección de relatos y ensayos titulada Superarse a sí mismo. Natasha encontró el título de la colección en el poema La espada de Émile Verhaeren. Algunos años antes había vivido una intensa fascinación por Verhaeren.
'La sangre de tus padres y abuelos se agriará en tus venas;
No te está destinado llegar a ser tan fuerte como ellos;
Sin haber conocido la vida, sus penas y sus alegrías,
Mirarás por la ventana como un enfermo...
¡Supérate a ti mismo! ¡Si tan solo pudieras hacerlo!...'
No me hacía ilusiones: aquella colección era, sin duda, una obra de aprendizaje, mediocre, incluso peor que mediocre, pero esa es una etapa inevitable en el oficio de escritor. Sin embargo, ¡cuántos récords me costó aquel primer libro! Y no solo el libro, sino también los artículos, ensayos y reportajes. ¡Cuánto retrasaron mi camino hacia los récords y cuánto redujeron el límite de los récords que podría haber alcanzado!
'Es libre quien es consciente de sí mismo como ser vivo', escribió Tolstói en su diario el 31 de julio de 1891. 'Ser consciente de sí mismo como ser vivo significa ser consciente de la ley de la propia vida; significa esforzarse por cumplir la ley de la propia vida.'
La ley de la propia vida. La conciencia del propio camino. La vocación hacia ese camino. La conciencia de uno mismo. ¿Para qué llega el ser humano a ser consciente de sí mismo?
Entre otros principios, permanecía firmemente bajo la influencia de una máxima de Honoré Mirabeau (el Conde Huracán):
'Siempre he creído y seguiré creyendo que la indiferencia ante la injusticia es una traición y una bajeza...'
La disposición a pagar cualquier precio, sin vacilar, por la posibilidad de seguir la ley de la propia vida. La fidelidad a esta ley está por encima de todos los instintos de conservación. Esto no es la sombría estrechez de un fanático; es una luminosa fe en la justicia de la vida en nombre de todo lo humano.
No existen tareas grandes o pequeñas; existe únicamente el cumplimiento de la ley de la vida. El servicio a esta ley hace que cada persona sea interesante, necesaria e importante; embellece la vida y fortalece la vida de todos.»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")

 

[Frimen1917]

"С тренировками я опять запаздывал. Организм был разболтан после потрясений весны и лета. Даже простые тренировки выводили из равновесия. Почти после каждой я чувствовал себя физически нездоровым. Я ждал выправления здоровья, но оно что-то не торопилось даже к своей обычной норме. Крепко качнул меня нервный срыв… Конец декабря шестьдесят второго и почти три недели января нового года я провел на Кубе. Она еще жила напряжением Карибского кризиса – недлинные месяцы отделяли от него. Мы приехали вскоре после правительственной делегации во главе с первым заместителем Председателя Совета Министров СССР А. И. Микояном. Я навестил виллу Хемингуэя. Дом еще не набрал лоск музея – жил жизнью своего хозяина. Открытость вещей, ненарочитость, и даже слуги на местах. К людям, подобным Хемингуэю, приложимы слова Альберта Эйнштейна: "Моральные качества замечательного человека имеют, вероятно, большее значение для его поколения и для исторического процесса, чем чисто интеллектуальные достижения. Эти последние сами зависят от величия духа, величия, которое обычно остается неизвестным" (Кузнецов Б. Г. Эйнштейн. М., Изд-во АН СССР, 1962. С. 284). Я вернулся с Кубы опять расклеенным. Потеря режима, отсутствие тренировок, опять нагрузка на нервы (я выступил с лекциями свыше двух десятков раз, а у меня практически любое выступление, даже просто интервью,– на повышенных, если не на предельных, оборотах нервов) – следовало незамедлительно восстанавливать силу. Соперники не ждали, а я уже так давно не только не продвигался вперед, но и не вел правильных тренировок. А что, почему – до этого ведь никому нет дела. Ты должен выдавать силу – или убираться из игры". (Юрий Власов."Справедливость силы").
На фото: Юрий Власов на Кубе.
"Once again, I was falling behind in my training. My body had been thrown out of balance by the upheavals of the spring and summer. Even ordinary training sessions disturbed my equilibrium. After almost every workout, I felt physically unwell. I waited for my health to recover, but it seemed in no hurry even to return to its usual level. The nervous breakdown had shaken me deeply...
I spent the end of December 1962 and almost three weeks of January of the new year in Cuba. The country was still living under the tension of the Caribbean Crisis; only a few months had passed since it. We arrived shortly after the government delegation headed by A. I. Mikoyan, First Deputy Chairman of the Council of Ministers of the USSR.
I visited Hemingway's villa. The house had not yet acquired the polished appearance of a museum—it was still living the life of its owner. The openness of the objects, the lack of artificiality, and even the servants remained in their places.
To people such as Hemingway one may apply the words of Albert Einstein:
'The moral qualities of an outstanding person probably have greater significance for his generation and for the historical process than purely intellectual achievements. The latter themselves depend upon greatness of spirit, a greatness that usually remains unknown.'
(B. G. Kuznetsov, Einstein, Moscow, Academy of Sciences of the USSR Publishing House, 1962, p. 284).
I returned from Cuba once again exhausted and out of condition. The loss of routine, the absence of training, and another strain on my nerves (I delivered more than twenty lectures, and for me virtually every public appearance, even a simple interview, took place at heightened, if not maximum, nervous intensity) made it necessary to restore my strength immediately.
My rivals were not waiting, and for so long I had not only failed to move forward, but had not even been training properly. And as for the reasons why—no one cared. You must produce strength, or leave the game."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
In the photo: Yuri Vlasov in Cuba.
«Una vez más me estaba retrasando en los entrenamientos. Mi organismo había quedado desajustado después de las conmociones de la primavera y el verano. Incluso los entrenamientos más sencillos me sacaban de equilibrio. Después de casi cada sesión me sentía físicamente enfermo. Esperaba recuperar la salud, pero esta parecía no tener prisa ni siquiera por volver a su nivel habitual. La crisis nerviosa me había golpeado con fuerza...
Pasé finales de diciembre de 1962 y casi tres semanas de enero del año siguiente en Cuba. El país seguía viviendo bajo la tensión de la Crisis del Caribe; apenas unos meses lo separaban de aquellos acontecimientos. Llegamos poco después de la delegación gubernamental encabezada por A. I. Mikoyán, Primer Vicepresidente del Consejo de Ministros de la URSS.
Visité la villa de Hemingway. La casa aún no había adquirido el aspecto pulido de un museo; seguía viviendo la vida de su propietario. La naturalidad de los objetos, la ausencia de artificio e incluso los sirvientes permaneciendo en sus puestos.
A personas como Hemingway pueden aplicarse las palabras de Albert Einstein:
'Las cualidades morales de una persona extraordinaria tienen probablemente más importancia para su generación y para el proceso histórico que los logros puramente intelectuales. Estos últimos dependen a su vez de la grandeza del espíritu, una grandeza que por lo general permanece desconocida.'
(B. G. Kuznetsov, Einstein, Moscú, Editorial de la Academia de Ciencias de la URSS, 1962, pág. 284).
Regresé de Cuba nuevamente agotado y fuera de forma. La pérdida del régimen, la ausencia de entrenamientos y una nueva carga sobre mis nervios (pronuncié más de veinte conferencias, y para mí prácticamente cualquier intervención pública, incluso una simple entrevista, se desarrollaba con una intensidad nerviosa elevada, cuando no extrema) exigían una recuperación inmediata de la fuerza.
Los rivales no esperaban, y yo llevaba ya demasiado tiempo no solo sin avanzar, sino sin entrenar correctamente. Y en cuanto a las razones de ello, a nadie le importaban. Debes demostrar tu fuerza o abandonar el juego.»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza").
En la foto: Yuri Vlasov en Cuba.

 

[Frimen1917]

"Причины психологического свойства влияют на поведение мышц. Они слышат не действительную тяжесть, а воображаемую. Ту, которая создана всеобщим почитанием, гипнозом. Любая тренировка есть не только совершенствование мускульной силы, но и соскабливание предрассудков. В действительности энергия, заложенная в мышцы, много превосходит ее практическое выражение. Любая тренировка прежде всего воспитание чувств. По существу, спортсмены несут больший результат в мышцах, чем доказывают рекордами". (Юрий Власов. "Справедливость силы").
"Psychological factors influence the behavior of the muscles. They respond not to the actual weight, but to an imagined one — the weight created by universal reverence and hypnosis. Every training session is not only the improvement of muscular strength, but also the scraping away of prejudices.
In reality, the energy contained within the muscles greatly exceeds its practical expression. Every training session is, above all, an education of the senses. In essence, athletes carry within their muscles greater results than they demonstrate through records."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
«Las causas de carácter psicológico influyen en el comportamiento de los músculos. Estos no perciben el peso real, sino el imaginario: aquel que ha sido creado por la admiración general y la sugestión colectiva. Cada entrenamiento no es solo un perfeccionamiento de la fuerza muscular, sino también una eliminación de prejuicios.
En realidad, la energía contenida en los músculos supera ampliamente su expresión práctica. Todo entrenamiento es, ante todo, una educación de las sensaciones. En esencia, los deportistas llevan en sus músculos resultados superiores a los que demuestran mediante los récords.»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")

 

[Frimen1917]

"Разве так важно — жить? Ходить, дышать, спать… Разве все это было бы так славно, если бы не мои чувства? Разве чувства не разбужены мыслью?.. Всегда быть в той жизни, какой представляешь ее — тогда жизнь! И только для этого делать свои шаги… Здесь, сейчас, все дорого, понятно, — значит, от меня, для меня и от правды. Все теряет себя без естественности. А люди?.. И что лжет: рассудок или чувства?..". (Юрий Власов. "Синий глаз",Москва, 13 июля 1989 года).
"Is it really so important merely to live? To walk, to breathe, to sleep... Would any of this be so wonderful if not for my feelings? And are not feelings awakened by thought?..
To always be in the life as you imagine it — that is life! And only for that should one take one's steps...
Here, now, everything is precious and understandable — which means it comes from me, is for me, and comes from truth. Everything loses itself without naturalness.
And people?.. And what is it that lies: reason or feelings?.."
(Yuri Vlasov, "The Blue Eye", Moscow, July 13, 1989).
«¿Es tan importante simplemente vivir? Caminar, respirar, dormir... ¿Sería todo esto tan maravilloso si no fuera por mis sentimientos? ¿Y acaso los sentimientos no son despertados por el pensamiento?..
Estar siempre en la vida tal como la imaginas: ¡eso es la vida! Y solo para eso deben darse los propios pasos...
Aquí y ahora, todo es valioso y comprensible; eso significa que procede de mí, es para mí y procede de la verdad. Todo pierde su esencia sin naturalidad.
¿Y las personas?.. ¿Y qué es lo que miente: la razón o los sentimientos?..»
(Yuri Vlasov, "El ojo azul", Moscú, 13 de julio de 1989)

 

[Frimen1917]

"Всю жизнь любая физическая слабость мнится мне недостойной. Я привык (и только так строю отношения с жизнью): тело служит мне — не мешает, а служит. Для этого я и дрессирую себя "железом". (Юрий Власов. "Тезка", Май 1989 г.)
"Throughout my life, any physical weakness has seemed to me unworthy. I have become accustomed to this (and it is the only way I build my relationship with life): my body serves me — it does not hinder me, it serves me. That is why I train myself with iron."
(Yuri Vlasov, "The Namesake", May 1989)

«Durante toda mi vida, cualquier debilidad física me ha parecido indigna. Me he acostumbrado a ello (y es la única manera en que construyo mi relación con la vida): mi cuerpo me sirve; no me estorba, me sirve. Por eso me disciplino con el hierro.»
(Yuri Vlasov, "El tocayo", mayo de 1989)

 

[Frimen1917]

"Все более дает о себе знать культурное обнищание под видом свободы и прав человека...
... Человечеству этого не избежать, ибо для него главное - материальная сторона жизни и покой, но скоро останутся только те, кого новые распорядители жизни сочтут нелишними. Лишними окажутся в технотронном обществе сотни миллионов людей.
Слабые должны умереть, а слабыми будут все, у кого будут скромные средства для прожития. Это уже более половины человечества. В новых условиях существования они не выживут. Уйдут незаметно все. Таково человеколюбие будущей цивилизации".(Юрий Власов."Великий передел").
"The cultural impoverishment disguised as freedom and human rights is making itself felt more and more...
...Humanity will not escape this, for its primary concern is the material side of life and comfort. But soon only those whom the new arbiters of life consider necessary will remain. Hundreds of millions of people will be deemed superfluous in the technotronic society.
The weak must perish, and the weak will be all those whose means of subsistence are modest. This already includes more than half of humanity. Under the new conditions of existence, they will not survive. All will disappear unnoticed. Such is the humanism of the civilization of the future."
(Yuri Vlasov, "The Great Redistribution").
«La creciente pobreza cultural, disfrazada de libertad y de derechos humanos, se hace sentir cada vez más...
...La humanidad no podrá evitarlo, porque para ella lo principal es el aspecto material de la vida y la comodidad. Pero pronto solo quedarán aquellos a quienes los nuevos administradores de la vida consideren necesarios. En la sociedad tecnotrónica, cientos de millones de personas serán consideradas superfluas.
Los débiles deberán morir, y débiles serán todos aquellos cuyos medios de subsistencia sean modestos. Esto ya incluye a más de la mitad de la humanidad. En las nuevas condiciones de existencia no sobrevivirán. Todos desaparecerán sin ser advertidos. Tal es el humanismo de la civilización del futuro.»
(Yuri Vlasov, "La gran redistribución")

 

[Frimen1917]

"Мечта вдохновляет. Она делает жизнь красивой и полной радостей. Но бывает и так: вся жизнь мальчишки, а потом и взрослого человека в мечтах и мыслях сужается до размеров футбольного поля, и человек уже ничего не замечает, и для него уже ничто не важно, кроме клюшки, футбольного мяча. А ведь есть чудесный мир природы, книги, науки, музыки, театра.Разве можно жить без этого?".(Юрий Власов."Нашего полку прибыло").
"A dream inspires. It makes life beautiful and full of joys. But it also happens that the entire life of a boy, and later of an adult, narrows in dreams and thoughts to the size of a football field, and the person no longer notices anything else, and nothing matters to him except a hockey stick or a football.
Yet there is the wonderful world of nature, books, science, music, and theater. Can one really live without all of this?"
(Yuri Vlasov, "Our Ranks Have Grown")

«Un sueño inspira. Hace que la vida sea hermosa y esté llena de alegrías. Pero también ocurre que toda la vida de un muchacho, y después la de un hombre adulto, se reduce en sus sueños y pensamientos al tamaño de un campo de fútbol, y la persona ya no se fija en nada más, y nada le importa excepto un palo de hockey o un balón de fútbol.
Y, sin embargo, existe el maravilloso mundo de la naturaleza, los libros, la ciencia, la música y el teatro. ¿Acaso se puede vivir sin todo eso?»
(Yuri Vlasov, "Nuestras filas han crecido")

 

[Frimen1917]

"Нет, нет, сегодня не финиш! Мой финиш, вечный! До последнего дыхания! Долой покой! Не могу иначе. Не умею иначе. Не хочу вяло, скучно, слепо и бездумно!" (Юрий Власов. "Вечный финиш"). На фото обложка книги "Вечный финиш"(серия: "Библиотека журнала "Огонек"; №46; 1969).
"No, no, today is not the finish! My finish is eternal! Until my last breath! Away with rest! I cannot live otherwise. I do not know how to live otherwise. I do not want to live sluggishly, dully, blindly, and thoughtlessly!"
(Yuri Vlasov, "The Eternal Finish")
Note: The photograph shows the cover of the book The Eternal Finish (series: Ogonyok Library, No. 46, 1969).

«¡No, no, hoy no es la meta! ¡Mi meta es eterna! ¡Hasta el último aliento! ¡Abajo el descanso! No puedo vivir de otra manera. No sé vivir de otra manera. ¡No quiero vivir de forma apática, aburrida, ciega e irreflexiva!»
(Yuri Vlasov, "La meta eterna")
Nota: En la fotografía aparece la portada del libro La meta eterna (serie: Biblioteca de la revista Ogoniok, n.º 46, 1969).

 

[Frimen1917]

"Прикосновение к железу бросило меня в другой мир.Я с наслаждением,даже с каким - то восторгом захватывал руками гриф.Крепче и крепче.Это был прекрасный мир мгновенных движений,гудения мускулов и счастья.В этом мире не было сомнений..."(Юрий Власов."Комната клоуна"). На фото обложка книги "Комната клоуна"(серия "Библиотека журнала "Огонек"; №37; 1965).

"The touch of iron threw me into another world. With pleasure, even with a kind of delight, I wrapped my hands around the barbell. Tighter and tighter. It was a wonderful world of instantaneous movements, humming muscles, and happiness. In that world there were no doubts..."
(Yuri Vlasov, "The Clown's Room")
Note: The photograph shows the cover of the book The Clown's Room (series: Ogonyok Library, No. 37, 1965).

«El contacto con el hierro me arrojó a otro mundo. Con placer, incluso con una especie de entusiasmo, aferraba mis manos a la barra. Cada vez con más fuerza. Era un maravilloso mundo de movimientos instantáneos, del zumbido de los músculos y de la felicidad. En aquel mundo no había dudas...»
(Yuri Vlasov, "La habitación del payaso")
Nota: En la fotografía aparece la portada del libro La habitación del payaso (serie Biblioteca de la revista Ogoniok, n.º 37, 1965).

 

[Frimen1917]

"Жаботинского я увидел 10 лет спустя. Я подготовил к печати дневники своего отца - "Особый район Китая".Позвонил Женя Пеньковский - мы вместе тренировались последние годы - и сказал, что со мной хочет встретиться Жаботинский. И мы встретились перед гостиницей ЦСКА на Третьей Песчаной улице. Приветствия, ничего не значащие вопросы. Я был очень напряжен, не знал, как поведу себя. Но чувство враждебности не ожило.Наоборот, мне было очень понятно его состояние. Он был самым сильным атлетом, перенес тяжелую операцию, начал тренироваться.А все изменилось.Чемпионом уже стал Алексеев. И Жаботинского переполняли обиды...
Я слушал его и ловил себя на том, что желаю ему победы. Он был моим товарищем, он проложил себе дорогу тяжкими тренировками и испытаниями. Он поднялся, когда на его силе уже поставили крест, и установил классный мировой рекорд в рывке. Как же эти испытания изменили его! Это был он и не он. Я помнил его совсем другим...
Потом мы встретились у меня дома. Голос его заполнил комнаты. Так громко в моем доме никто не говорил. Это был голос человека, привыкшего к грохоту зала.Он рассказывал о современной тренировке, о своем сыне, о своих планах, об одиночестве и неудачах, об оскорбительности этого одиночества...
Я снова думал о том, как сложно ему. Результаты соперников ушли далеко вперед, и уже сказывается возраст. И я желал ему только одного - победы! Почему? Он атлет, с которым я выступал. В нем как бы была частица меня - моего прошлого.И еще я хотел, чтобы все, кто так быстро ставит крест на нашем прошлом, ошиблись. Я очень этого хотел.
-Не обижаешься за Токио? - спросил меня внезапно Жаботинский.- Что поделать? Борьба. Борьба за первое место, за золотую медаль...
Я растерялся, что-то забормотал. Жаботинский пересел с дивана на кресло поближе ко мне. И кресло, осев до пола, буквально исчезло под ним.
-Я рад за тебя, - сказал Жаботинский.- "Особый район Китая" - интересная книга...
И он начал расспрашивать о книге".(Юрий Власов."Куда уходят чемпионы").
На фото: слева - обложка книги "Куда уходят чемпионы", справа - фото Леонида Жаботинского и Юрия Власова.
"I saw Zhabotinsky again ten years later. I had prepared my father's diaries, The Special Region of China, for publication.
Zhenya Penkovsky, with whom I had trained during my last years in sport, called me and said that Zhabotinsky wanted to meet with me. And so we met in front of the CSKA Hotel on Third Peschanaya Street. Greetings, meaningless questions. I was very tense and did not know how I would behave. But the feeling of hostility did not return. On the contrary, I understood his state of mind very well. He had been the strongest weightlifter, had undergone a serious operation, and had begun training again. But everything had changed. Alekseyev had already become the champion. And Zhabotinsky was overwhelmed by resentment...
I listened to him and caught myself wishing him victory. He was my comrade. He had carved out his path through grueling training and hardships. He had risen again when people had already written him off, and he had set an outstanding world record in the snatch. How those trials had changed him! It was him, and yet not him. I remembered him completely differently...
Later we met at my home. His voice filled the rooms. No one had ever spoken so loudly in my house. It was the voice of a man accustomed to the roar of the arena. He spoke about modern training methods, about his son, about his plans, about loneliness and failures, about the humiliating nature of that loneliness...
Again I found myself thinking about how difficult things were for him. The results of his rivals had moved far ahead, and age was already making itself felt. And I wished him only one thing—victory! Why? He was an athlete with whom I had competed. There was, as it were, a part of me in him—a part of my past. And I also wanted all those who were so quick to write off our past to be mistaken. I wanted that very much.
‘Are you still angry about Tokyo?’ Zhabotinsky suddenly asked me. ‘What can you do? It was a struggle. A struggle for first place, for the gold medal...’
I was taken aback and muttered something indistinctly. Zhabotinsky moved from the sofa to an armchair closer to me. The armchair sank almost to the floor and practically disappeared beneath him.
‘I'm happy for you,’ Zhabotinsky said. ‘The Special Region of China is an interesting book...’
And he began asking me about the book."
(Yuri Vlasov, "Where Do the Champions Go?").In the photograph: on the left — the cover of the book Where Do the Champions Go?; on the right — a photograph of Leonid Zhabotinsky and Yuri Vlasov.
«Volví a ver a Zhabotinski diez años después. Había preparado para su publicación los diarios de mi padre, La Región Especial de China.
Zhenia Penkovski, con quien había entrenado durante mis últimos años en el deporte, me llamó y me dijo que Zhabotinski quería reunirse conmigo. Y así nos encontramos frente al hotel del CSKA, en la calle Tercera Peschanaya. Saludos, preguntas sin importancia. Yo estaba muy tenso y no sabía cómo me comportaría. Pero el sentimiento de hostilidad no volvió a surgir. Al contrario, comprendía muy bien su estado de ánimo. Había sido el atleta más fuerte, había pasado por una operación grave y había vuelto a entrenar. Pero todo había cambiado. Alekseyev ya era campeón. Y Zhabotinski estaba lleno de resentimiento...
Lo escuchaba y me sorprendía deseándole la victoria. Era mi camarada. Se había abierto camino mediante entrenamientos agotadores y duras pruebas. Había regresado cuando muchos ya lo habían dado por acabado y había establecido un magnífico récord mundial en el arranque. ¡Cómo lo habían cambiado aquellas pruebas! Era él y no era él. Yo lo recordaba completamente distinto...
Más tarde nos encontramos en mi casa. Su voz llenó las habitaciones. Nadie había hablado tan fuerte en mi hogar. Era la voz de un hombre acostumbrado al estruendo de los estadios. Hablaba del entrenamiento moderno, de su hijo, de sus planes, de la soledad y de los fracasos, de lo humillante que puede ser esa soledad...
Volví a pensar en lo difícil que era todo para él. Los resultados de sus rivales habían avanzado mucho, y la edad ya comenzaba a hacerse notar. ¡Y yo le deseaba una sola cosa: la victoria! ¿Por qué? Era un atleta con el que había competido. En él había, por decirlo así, una parte de mí, una parte de mi pasado. Y también quería que se equivocaran todos aquellos que tan rápidamente habían puesto una cruz sobre nuestro pasado. Lo deseaba profundamente.
—¿Todavía guardas rencor por Tokio? —me preguntó de repente Zhabotinski—. ¿Qué se le va a hacer? Fue una lucha. Una lucha por el primer puesto, por la medalla de oro...
Me desconcerté y murmuré algo. Zhabotinski se levantó del sofá y se sentó en un sillón más cerca de mí. El sillón se hundió casi hasta el suelo y prácticamente desapareció bajo su enorme figura.
—Me alegro por ti —dijo Zhabotinski—. La Región Especial de China es un libro interesante...
Y comenzó a preguntarme acerca del libro.»
(Yuri Vlasov, "¿Adónde van los campeones?").En la fotografía: a la izquierda, la portada del libro ¿Adónde van los campeones?; a la derecha, una fotografía de Leonid Zhabotinski y Yuri Vlasov.

 

[Frimen1917]

"После поражения на чемпионате мира (случайного, нелепого поражения) я бросил спорт, но, конечно, не только из-за этого. Думал, сумею зарабатывать литературой, пусть поначалу поденной. И тут я засох. В масть надо писать, тогда никаких затруднений.
Я не родился, наверное, а уродился, не могу «в масть», а смог, зажил бы. Угу, это оно самое. Убийство без убийства. Вот она, ручка, бери сочиняй.
В общем, отказаться от тренировок теперь, когда все наслышаны о моем возвращении, значит прослыть еще и трусом. Это, так сказать, дополнительная радость. Журналисты названивают чуть ли не на каждую тренировку: «Когда?!» Это они о выступлении и рекордах.
Для всех все узлы я завязал сам. Верно, узлы я затягивал сам, но не от страсти к узлам.
Я, кажется, воюю с целым миром: издательствами, откуда мне возвращают рукописи, трижды проклятым шоссе, ранними сумерками, сугробами, печью, паклей, вылезшей из пазов, стужей, плутовством строителей, бессонницей, которая усугубляется беспокойством за дочь. Ночами вскакиваю и проверяю, не сползли ли с нее одеяла. А тут еще связки, суставы жена, понаторев в фельдшерском ремесле, лечит их горячим парафином, бинтованием, растирками
Утрами не хочется открывать глаза: снова заботы, суета, тревоги
Я не пью, но подмывает накупить бутылок и запить: все забыть, потерять память. Я здесь никому не нужен, кроме жены и дочери, И вся эта борьба и этот скрытый смысл ее вздор, нелепость. Все равнодушны, хоть ты изойди кровью.
Лечь бы и не шевелиться.
Я молча и отчаянно противлюсь. Должна завязаться сила, должна.
Я могу дышать отравленным воздухом, но это не значит, что я сам буду отравленный
Да, все бравадные словечки. Стучит барабан, стучит".(Юрий Власов. "Стужа").
"After my defeat at the World Championship (an accidental, absurd defeat), I left sport, though of course not only because of that. I thought I would be able to earn my living through writing, even if at first it was merely piecework. And then I withered away. One must write what suits the prevailing taste, and then there are no difficulties.
I must have been born wrong, perhaps, because I cannot write that way. If I could, I would have made a living. Yes, that's exactly it. Murder without killing. There is the pen — take it and write.
In any case, to give up training now, when everyone has heard about my return, would mean acquiring the reputation of a coward as well. An additional joy, so to speak. Journalists call almost every training session: "When?" They mean competitions and records.
As far as everyone is concerned, I tied all these knots myself. True, I tightened those knots myself, but not because I had any love for knots.
It seems that I am at war with the whole world: with publishing houses that return my manuscripts, with the thrice-cursed highway, with the early twilight, with the snowdrifts, with the stove, with the oakum sticking out of the cracks, with the cold, with the deceitfulness of builders, with insomnia, made worse by my worries about my daughter. At night I jump up and check whether her blankets have slipped off. And then there are my ligaments and joints. My wife, having become quite skilled in the craft of a medical assistant, treats them with hot paraffin, bandages, and rubdowns.
In the mornings I do not want to open my eyes: once again there are worries, bustle, and anxieties.
I do not drink, yet I am tempted to buy bottles and disappear into drink: to forget everything, to lose my memory. Here I am needed by no one except my wife and daughter. And all this struggle, and its hidden meaning, are nonsense and absurdity. Everyone is indifferent, even if you bleed yourself dry.
I would like to lie down and not move.
Silently and desperately, I resist. Strength must take shape. It must.
I may breathe poisoned air, but that does not mean that I myself must become poisoned.
Yes, all these are merely brave words. The drum keeps beating, keeps beating."
(Yuri Vlasov, "The Frost").
«Después de mi derrota en el Campeonato del Mundo (una derrota casual y absurda), abandoné el deporte, aunque, por supuesto, no solo por eso. Pensé que podría ganarme la vida escribiendo, aunque al principio fuera un trabajo ocasional. Y entonces me quedé seco. Hay que escribir según el gusto dominante, y entonces no hay dificultades.
Debo de haber nacido diferente, porque no puedo escribir de esa manera. Si pudiera, me habría ido bien. Sí, eso es exactamente. Un asesinato sin matar. Ahí está la pluma: tómala y escribe.
En cualquier caso, abandonar ahora los entrenamientos, cuando todos han oído hablar de mi regreso, significaría además pasar por cobarde. Una alegría adicional, por así decirlo. Los periodistas llaman casi a cada entrenamiento: «¿Cuándo?». Se refieren a las competiciones y a los récords.
Para todos, fui yo quien hizo todos estos nudos. Es cierto, los apreté yo mismo, pero no por amor a los nudos.
Me parece que estoy en guerra con el mundo entero: con las editoriales que me devuelven los manuscritos, con la maldita carretera, con el anochecer temprano, con los montones de nieve, con la estufa, con la estopa que sobresale de las rendijas, con el frío, con las trampas de los constructores, con el insomnio, agravado por la preocupación por mi hija. Por las noches me levanto de un salto para comprobar si las mantas se le han caído. Y además están mis ligamentos y articulaciones. Mi esposa, que ya se ha vuelto experta en el oficio de practicante, los trata con parafina caliente, vendajes y friegas.
Por las mañanas no quiero abrir los ojos: otra vez preocupaciones, prisas e inquietudes.
No bebo, pero me tienta comprar botellas y entregarme a la bebida: olvidarlo todo, perder la memoria. Aquí nadie me necesita, excepto mi esposa y mi hija. Y toda esta lucha, y su sentido oculto, son un disparate, una absurda ilusión. A nadie le importa nada, aunque uno se desangre.
Quisiera acostarme y no moverme.
Pero me resisto en silencio y con desesperación. La fuerza debe formarse. Debe hacerlo.
Puedo respirar aire envenenado, pero eso no significa que yo mismo deba volverme venenoso.
Sí, todas estas son solo palabras de bravura. El tambor sigue golpeando, sigue golpeando.»
(Yuri Vlasov, "La helada")

 

[Frimen1917]

"Каждое утро сквозь дурман усталости тренировок я пробиваюсь к образам своих героев. И погодя я снова опьянен жизнью. Через страницы рукописей, удары по клавишам пишущей машинки жизнь находит меня. Никогда я не живу столь полно, как в эти часы.
Для меня литература – совершенно точная наука. В ней наиболее ценны кратчайшие решения, художественно и эмоционально кратчайшие решения. И я обязан решить эту задачу, подчиняясь темпераменту, своему видению мира и воспитанию".(Юрий Власов. "Соленые радости").
"Every morning, through the haze of fatigue from training, I make my way toward the images of my characters. And after a while I become intoxicated with life once again. Through the pages of manuscripts, through the strikes upon the keys of the typewriter, life finds me. Never do I live as fully as I do during those hours.
For me, literature is an exact science. In it, the most valuable solutions are the shortest ones — the artistically shortest and emotionally shortest solutions. And I am obliged to solve this task while remaining faithful to my temperament, my vision of the world, and my upbringing."
(Yuri Vlasov, "Salty Joys")

«Cada mañana, a través del aturdimiento provocado por el cansancio de los entrenamientos, me abro camino hacia las imágenes de mis personajes. Y al cabo de un tiempo vuelvo a embriagarme de la vida. A través de las páginas de los manuscritos y de los golpes sobre las teclas de la máquina de escribir, la vida me encuentra. Nunca vivo con tanta plenitud como durante esas horas.
Para mí, la literatura es una ciencia exacta. En ella, las soluciones más valiosas son las más breves: las soluciones artísticamente más breves y emocionalmente más breves. Y estoy obligado a resolver esa tarea permaneciendo fiel a mi temperamento, a mi visión del mundo y a mi educación.»
(Yuri Vlasov, "Alegrías saladas")

 

[Frimen1917]

"Я вынужден сбрасывать со счетов скорость и гибкость- этого меня лишает возраст. Как никогда мой результат начинает зависеть лишь от силы. Но я не могу наращивать силу более мощными тренировками. Обращаться же к «экстремальному» методу тренировки я не решаюсь.
С возрастом организм хуже справляется с большими объемами нагрузок и повышенной интенсивностью. И вообще ближе к сорока годам время «восстановления» значительно удлиняется.
Без учета всех этих обстоятельств моя тренировка будет обречена на неудачи. Потеря силы станет неизбежной. Кроме того, с возрастом нежелательны и сколь-нибудь длительные перерывы для отдыха.
И все же шанс у меня есть".(Юрий Власов. "Соленые радости").
"I am forced to discount speed and flexibility—age is taking those away from me. More than ever before, my results are beginning to depend solely on strength. But I cannot increase my strength through more powerful training sessions. Nor do I dare resort to an 'extreme' training method.
With age, the body copes less effectively with large training volumes and increased intensity. In general, as one approaches the age of forty, recovery time becomes considerably longer.
Without taking all these circumstances into account, my training would be doomed to failure. The loss of strength would become inevitable. Furthermore, with age, even relatively long breaks for rest become undesirable.
And yet, I still have a chance."
(Yuri Vlasov, "Salty Joys").
«Me veo obligado a descartar la velocidad y la flexibilidad; la edad me priva de ellas. Más que nunca, mi resultado empieza a depender únicamente de la fuerza. Pero no puedo aumentar la fuerza mediante entrenamientos más duros. Tampoco me atrevo a recurrir a un método de entrenamiento "extremo".
Con la edad, el organismo soporta peor los grandes volúmenes de carga y la intensidad elevada. En general, al acercarse a los cuarenta años, el tiempo de recuperación se alarga considerablemente.
Sin tener en cuenta todas estas circunstancias, mi entrenamiento estaría condenado al fracaso. La pérdida de fuerza sería inevitable. Además, con la edad tampoco son deseables las pausas de descanso relativamente prolongadas.
Y, sin embargo, todavía tengo una oportunidad.»
(Yuri Vlasov, "Alegrías saladas"

 

[Frimen1917]

"В каждом городе пресс-конференция и официальный прием, а я нуждаюсь в одном – отдыхе. Да, еще последнее выступление – в Хяменлинне. Для меня это последняя проба: она даст ответ, кто я.
Даже если бы я все время был один, мне нет покоя. Воспаленное сознание травит горячкой возбуждения и бессонницами. Взять бы и расшибить голову – и тогда покой, тогда нет памяти, а стало быть, и боли; растворится, исчезнет все, что травит меня.
Я оглядываюсь на этот мир, господи, этот мир здоровых, сытых и самодовольных людей…
И опять переключаюсь на будущее усилие. Нужно собраться, нужно контролировать каждое движение, нужно взвести силу на весь предел, раскалить волю, взвести себя, а уже все слова жалости потом…
Взвести себя… Еще взводить… Я и без того пожираю не воздух, а раскаленные угли…". (Юрий Власов. "Справедливость силы").
"In every city there is a press conference and an official reception, while I need only one thing — rest. Yes, and one final performance remains — in Hämeenlinna. For me, it is the final test: it will tell me who I am.
Even if I were alone all the time, I would find no peace. My inflamed mind torments me with the fever of excitement and with sleepless nights. I feel like taking my head and smashing it against something — then there would be peace, then there would be no memory, and therefore no pain; everything that torments me would dissolve and disappear.
I look around at this world — Lord, this world of healthy, well-fed, self-satisfied people...
And once again I switch my thoughts to the effort that lies ahead. I must gather myself, I must control every movement, I must wind my strength to its utmost limit, temper my will white-hot, draw myself taut — and all words of self-pity can come afterward...
Draw myself taut... Tighter still... As it is, I am already consuming not air, but burning coals..."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
«En cada ciudad hay una conferencia de prensa y una recepción oficial, mientras que yo necesito una sola cosa: descanso. Sí, y todavía queda una última actuación: en Hämeenlinna. Para mí será la prueba definitiva; me dirá quién soy.
Aunque estuviera completamente solo, no encontraría paz. Mi mente inflamada me atormenta con la fiebre de la excitación y con noches de insomnio. Dan ganas de golpearse la cabeza contra algo: entonces habría paz, entonces no habría memoria y, por lo tanto, tampoco dolor; desaparecería todo aquello que me atormenta.
Miro a mi alrededor este mundo; Dios mío, este mundo de personas sanas, satisfechas y complacidas consigo mismas...
Y vuelvo a concentrarme en el esfuerzo que me espera. Debo reunir todas mis fuerzas, debo controlar cada movimiento, debo tensar mi fuerza hasta el límite, poner mi voluntad al rojo vivo, tensarme por completo; ya habrá tiempo después para las palabras de compasión hacia mí mismo...
Tensarme... Tensarme aún más... Ya de por sí no respiro aire, sino brasas ardientes...»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")

 

[Frimen1917]

"Однако я преодолел бы усталость – движение искажала самостраховка из-за травмы. Я исправно выполнял самую трудную часть работы – захватывал рекордный вес на грудь и распрямлялся из "низкого седа". Но поспеть отправить его вглухую, на фиксацию, отказывался. Боль и инстинкт самосохранения, помноженный на боль, искажали движение. От выступления к выступлению я подавлял страх. Ближе и ближе притирался к правде упражнения.
Только бы обогнать изнурение! Ведь усталость накапливалась. И должен наступить день, когда мышцы не подчинятся.
Азартная гонка! Кто возьмет свое раньше – усталость или я, затравив страх за себя и боль?
В Хельсинки я рассчитывал на сутки отдыха. Но в программе турне оказалась совместная тренировка с финскими атлетами. Вместо отдыха показываю разминку, жим, рывок и опять толчок. Работа часа на два и еще слова, слова…". (Юрий Власов. "Справедливость силы").
"Yet I could have overcome the fatigue — it was self-protection caused by the injury that distorted the movement. I consistently performed the most difficult part of the lift: I brought the record weight to my chest and rose from the deep squat. But I could not bring myself to drive it all the way to a secure lockout and fixation overhead. Pain, and the instinct for self-preservation multiplied by pain, distorted the movement. From one competition to the next I suppressed my fear. Gradually, I came closer and closer to the true execution of the lift.
If only I could outrun exhaustion! Fatigue was accumulating, after all. And the day had to come when the muscles would no longer obey.
A desperate race! Which would prevail first — fatigue, or me, having hunted down and defeated my fear for myself and my pain?
In Helsinki I was counting on a day of rest. But the tour schedule included a joint training session with Finnish weightlifters. Instead of resting, I demonstrated the warm-up, the press, the snatch, and once again the clean and jerk. Two hours of work, and then more words, words..."
(Yuri Vlasov, "The Justice of Strength").
«Sin embargo, habría podido superar el cansancio; era la autoprotección provocada por la lesión la que deformaba el movimiento. Cumplía correctamente la parte más difícil del trabajo: recibía el peso récord sobre el pecho y me incorporaba desde la sentadilla profunda. Pero me negaba a impulsarlo completamente hasta una fijación segura por encima de la cabeza. El dolor, y el instinto de conservación multiplicado por el dolor, deformaban el movimiento. De una competición a otra fui dominando el miedo. Poco a poco me acercaba cada vez más a la ejecución correcta del ejercicio.
¡Ojalá pudiera adelantarme al agotamiento! Porque el cansancio se acumulaba. Y tenía que llegar el día en que los músculos dejarían de obedecer.
¡Qué carrera tan arriesgada! ¿Qué vencería primero: el cansancio o yo, después de haber acorralado y derrotado mi miedo y mi dolor?
En Helsinki contaba con un día de descanso. Pero el programa de la gira incluía un entrenamiento conjunto con los levantadores finlandeses. En lugar de descansar, mostré el calentamiento, el press, el arranque y nuevamente el dos tiempos. Dos horas de trabajo y luego más palabras, palabras...»
(Yuri Vlasov, "La justicia de la fuerza")

 

[Frimen1917]

Японский буклет посвященный Юрию Власову. На буклете подписи Юрия Петровича: подпись под фото номер 1 - III спартакиада народов СССР; подпись справа от фото номер 2 - Японская сборная у меня в зале; подпись под фото номер 3 неразборчива;
подпись под фото номер 4 - Перед Токио (1964); подпись под фото номер 5 - Я и тренер (Богдасаров); подпись под фото номер 6 - Я и дочь.
Тексты к фотографиям на японском языке: 1. Власов - сильнейший человек в мире;
2.Японские спортсмены посетившие Власова. 3. Наташа рисует портрет своего мужа. 4. Даже чемпион по тяжелой атлетике иногда погружается в размышления.
A Japanese booklet dedicated to Yuri Vlasov.
The booklet contains handwritten notes by Yuri Petrovich Vlasov:
Caption under photo No. 1: "III Spartakiad of the Peoples of the USSR."
Caption to the right of photo No. 2: "The Japanese national team in my gym."
The caption under photo No. 3 is illegible.
Caption under photo No. 4: "Before Tokyo (1964)."
Caption under photo No. 5: "My coach (Bogdasarov) and I."
Caption under photo No. 6: "My daughter and I."
Japanese captions accompanying the photographs:
"Vlasov — the strongest man in the world."
"Japanese athletes visiting Vlasov."
"Natasha is painting a portrait of her husband."
"Even a weightlifting champion sometimes becomes lost in thought."

Folleto japonés dedicado a Yuri Vlasov.
El folleto contiene anotaciones manuscritas de Yuri Petróvich Vlasov:
Inscripción debajo de la fotografía n.º 1: «III Espartaquiada de los Pueblos de la URSS».
Inscripción a la derecha de la fotografía n.º 2: «La selección japonesa en mi gimnasio».
La inscripción debajo de la fotografía n.º 3 es ilegible.
Inscripción debajo de la fotografía n.º 4: «Antes de Tokio (1964)».
Inscripción debajo de la fotografía n.º 5: «Mi entrenador (Bogdasarov) y yo».
Inscripción debajo de la fotografía n.º 6: «Mi hija y yo».
Textos japoneses que acompañan las fotografías:
«Vlasov, el hombre más fuerte del mundo».
«Atletas japoneses que visitaron a Vlasov».
«Natasha está pintando el retrato de su esposo».
«Incluso un campeón de halterofilia a veces se sumerge en sus pensamientos».

 

[Frimen1917]

 

[Frimen1917]

На фото справа - Леонид Жаботинский победивший Юрия Власова на Олимпийских играх в Токио (1964).
In the photo on the right is Leonid Zhabotinsky, who defeated Yuri Vlasov at the Olympic Games in Tokyo (1964).
En la foto de la derecha aparece Leonid Zhabotinsky, quien derrotó a Yuri Vlasov en los Juegos Olímpicos de Tokio (1964).